Книга Перекрестки судеб, страница 95 – Михаил Демин

А ведь почва тут оттаивает за лето всего лишь на полметра. Ниже лежит ископаемый лед, вечная мерзлота, оставшаяся от последнего ледникового периода – от той поры, когда восходило над землей суровое снежное утро человечества…

Мерзлота повсюду – за исключениям бездонных болот и некоторых озер – задерживает дождевую влагу. В результате вода скапливается на поверхности, стекает в русла рек и поднимается там ревущими, пенистыми валами. И затопляет все вокруг.

Год назад, когда стали закладывать рудник, место для аэродрома выбрали наспех, неудачно. Внезапное летнее наводнение чуть было не снесло поселковые постройки. А береговую косу, предназначенную для взлетного поля, затопило вязкой, непролазной грязью… Теперь же работы развернулись на участке гораздо более надежном. Однако и там тоже требовалось затратить немало усилий, – надо было вырубить тайгу, раскорчевать и расчистить поле. Затем снять полуметровый тающий слой почвы. И густо засыпать все это пространство каменным щебнем.

Игорь устал и намаялся за день. Он успел сгонять машину – туда и обратно – девять раз. И сейчас, с последним грузом щебенки, ехал не шибко. Посасывал папиросу, щурился от дыма, мутно поглядывалпо сторонам.

Был уже поздний час. День догорел и померк. Над заснеженными кочками, над заиндевелым кустарником висели белесые волокна тумана. Впереди, на северо-западе, мерцало красноватое зарево… Но то был не пламень заката – а отблеск многих костров.

Костры пылали на небольшом островке, встающем из болотных туманов. Там находился алмазный рудник. И костры кольцом опоясывали чашу кимберлитового карьера.

От этого карьера, перпендикулярно к строительной трассе, шла такая же бревенчатая гать. Она тянулась на семь километров – до твердой земли. На самом краю суши две эти дороги пересекались. «Строительная» – шла дальше на запад, а «алмазная» вела к югу, к реке.

У перекрестка Игорю пришлось задержаться. Он пропустил два самосвала, доверху груженные кимберлитом. Огромные эти машины прогремели над откосом и скрылись в туманной тьме. Тогда Игорь дал газ – одолел подъем – и вырвался на простор.

И как всегда, ощущение твердой почвы под колесами словно бы расковало, расслабило его…

Он выплюнул окурок. Вздохнул. И тотчас же вновь напрягся, притормаживая… Прямо перед ним, в желтоватом свете фар, вырисовалась вдруг черная человеческая фигура.

Человек остановился посреди дороги и предупреждающе махнул рукой.

– Я тебя, старик, поджидал, – сказал человек, устраиваясь на сиденье рядом с Игорем, – дельце есть одно… Потолковать бы надо.

– Дельце? – с сомнением проговорил Игорь, поглядывая на нежданного своего пассажира. – Какое? Я к спекуляции не причастен, учти… Не люблю этого. Сроду этим не занимался.

– Знаю, знаю, как же, – бойко произнес пассажир. Верхняя губа его была изуродована шрамом, и оттого говорил он гнусаво, каким-то насморочным голосом. – Ты другим занимался… Был крупный скокарь…^[6]Этим и славился когда-то.

– Когда-то, – сказал Игорь, – вот именно… С тех пор много воды утекло! И ты, конечно, знаешь: я ведь завязал.

– Но душа-то, – сказал Заячьи Губа, – душа-то блатная осталась! Она же не могла переродиться! Если уж ты рожден был летать, то ползать не станешь, не захочешь… Да и что значит – завязал?.. Насколько я знаю, у тебя там, в Полтаве, все получилось по-глупому, по недоразумению.