Книга Ситцев капкан, страница 166 – Алексей Небоходов

Когда он резко сменил угол и вошёл глубже, она невольно застонала – не от боли, а потому что всё тело ожидало этого момента, как тупая свинцовая скоба в подложке. Но даже тогда он не стал грубее: наоборот, замер, будто делал запись в лабораторном журнале. Он смотрел на её лицо внимательно, фиксируя каждую микромимику, каждое невольное движение бровей или губ, и от этого становилось ещё хуже: у неё отбирали право даже на агонию, превращая реакцию в нечто, что можно интерпретировать и описывать чужими словами.

Она пыталась не плакать, но где-то внутри всё равно формировалась первая слюна, первый комок в горле, и он это тоже уловил: протянул руку, стёр слезу с её щеки не с нежностью, а с тем же вниманием к чистоте процесса, как если бы убирал каплю масла с микросхемы. В этот момент ей показалось, что она действительно принадлежит ему: не как женщина – как объект, который можно поставить на полку, вынуть при необходимости, провести тест, а потом снова убрать, не оставив следов.

Он задержал движение на несколько секунд, потом отпустил её подбородок и перевёл взгляд на живот, будто ожидал немедленной отдачи: судорог, спазма – чего угодно, что подтвердило бы успех эксперимента. Но ничего не произошло: она осталась лежать так же, как в начале, только дыхание стало чуть чаще.

Когда у него наступила кульминация, она не почувствовала ни облегчения, ни отвращения – только пустоту, как после долгого и бесполезного экзамена. Он не сказал ни слова, просто встал, вытерся первым попавшимся полотенцем и ушёл в ванную. Она слышала, как он долго моет руки с мылом, скрипя попальцам, будто даже это касание оставило на нём что-то лишнее.

Она лежала, уставившись в потолок. Ощущение разорванности не проходило: казалось, что где-то в теле осталась трещина, которую невозможно ни объяснить, ни залатать. Она хотела умереть или хотя бы исчезнуть, но не могла: тело держало в реальности, как котёнка за шкирку.

Он вернулся через минуту, сел рядом, закурил. Дым был терпкий, с привкусом дешёвого леденца, и он специально выдыхал его ей в лицо, проверяя – станет ли она сопротивляться. Она не сопротивлялась. Даже когда он вдруг начал рассказывать глупый анекдот, её мозг не включался: слышала слова, но не понимала смысла. Это был новый опыт – слушать, но не участвовать, быть здесь, но не отвечать.

Она старалась не думать ни о чём – даже не о том, как противно, а о том, что будет дальше. Тело сперва сопротивлялось: мышцы сводило, дыхание сбивалось, хотелось закричать или хотя бы зарыдать. Но он не позволил – каждое её движение встречал встречной силой, будто доказывал: даже воля к боли не принадлежит ей.

Григорий поднялся, взял телефон и начал что-то печатать, даже не взглянув на неё. Было ощущение, что она – просто ещё одна программа в его расписании, и теперь её можно свернуть до следующей надобности.

– Можешь привести себя в порядок, – сказал он. – Ванна направо, полотенце на двери.

Она поднялась, не глядя на него, пошла в ванную. Там долго смотрела на себя в зеркало: грудь вся в красных пятнах, на шее – след его ладони, на внутренней стороне бедра – длинная полоса липкой слизи. Она смыла всё это ледяной водой, вытерлась и подумала: если бы сейчас открылся люк в полу, она бы шагнула туда не раздумывая.