Книга Ситцев капкан, страница 171 – Алексей Небоходов

Ошейник был не просто аксессуаром – это был публичный приговор, клеймо, которое не сняли бы даже сейчас. Софья знала это лучше всех; казалось, в каждый позвонок вгрызается отчаяние, а в каждую улыбку на лицах вокруг впивается едкая насмешка. Она, конечно, прочла инструкции Григория в переписке, но до последнего не верила, что он всерьёз заставит её прийти в таком виде. Всё казалось игрой, теоретическим унижением, которое никогда не станет явью. Теперь же каждый её шаг, каждое движение головы отзывалось тихим звоном металла, и этот звон был громче любых разговоров.

Григорий, заметив эффект, ухмыльнулся и сделал вид, что не узнал Софью – будто она просто часть обслуживания и не заслуживает даже полуслова. Некоторые преподаватели оглядывались на неё с тревогой: кто-то готов был вмешаться, но тут же вспоминал, что времена другие, и лучше не высовываться. Несколько студентов, особенно со старших курсов, мгновенно сфотографировали происходящее и разнесли кадры по чатам. Даже фотограф, нанятый для репортажа, на пару секунд замешкался: можно ли снимать это вообще.

Страшнее всего было то, что Софья не чувствоваластраха – только пустоту, словно тело принадлежало не ей, а чужому реквизиту в спектакле, который она не заказывала. Широкие глаза, без единого блеска, ловили только конечную точку маршрута – столик у окна, куда она медленно и шла, не роняя подноса.

Она двигалась медленно, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, но это было бесполезно: каждое её движение фиксировалось, как баг в системе.

– Вот и моя помощница, – громко, почти с издёвкой сказал Григорий, когда она приблизилась. Он взял с подноса тарталетку и тут же положил обратно, оставив жирную крошку – для Софьи это было хуже пощёчины. – Разве ты не выглядишь… полезной?

Кто-то засмеялся, кто-то сделал вид, что не расслышал. Софья стояла, опустив голову, только пальцы дрожали – так, что поднос едва заметно дребезжал.

Весь вечер Григорий не отпускал её от себя. Он водил её от столика к столику, представлял знакомым и малознакомым преподавателям:

– Знакомьтесь, это новая легенда нашего университета, – говорил он, каждый раз поднимая бровь, словно предлагал догадаться, какая именно «легенда» имеется в виду.

Иногда он сжимал ей локоть, иногда аккуратно касался затылка, и каждый раз это ощущалось не как ласка, а как запятая в чужом тексте.

За полчаса она обслужила столько бокалов, что перестала считать: машинально брала новые, относила, порой не замечая, как к ней обращаются. В голове звенело одно: «Главное – не споткнуться, не уронить, не выдать ни одной эмоции». К третьему часу вечера Софья поняла: единственное, что от неё требуется, – быть здесь. И больше нигде.

Студенты смотрели на неё по-разному: одни – с жалостью, другие – с завистью (казалось, быть рядом с Григорием – значит получить хоть какой то шанс на выживание), третьи – с презрением, будто виновата она. Удивляло равнодушие преподавателей: почти никто не заговорил с ней, ни один не поинтересовался, почему она здесь и почему в таком виде. Мир университета был устроен так, чтобы у каждого была своя ниша, и никто не задавал лишних вопросов.

Ближе к финалу, когда гости уже начали расходиться, Григорий взял её за талию – впервые за вечер – и отвёл к самому дальнему столику, где людей почти не было.