Книга Ситцев капкан, страница 170 – Алексей Небоходов

Официантка кивнула: она знала, что, если Вера говорит про шоу – значит, будет что вспомнить.

Вера вышла на улицу и с первого же шага почувствовала: всё, что она сегодня разослала по миру, уже не вернуть обратно.

На обратном пути домой она размышляла: неужели это и есть её главная роль – запускать волны, наблюдать за цунами и даже не пытаться укрыться от последствий?

На этот раз она решила: пусть будет так.

Завтра будет жара, и она знала – всё случится именно так, как она и задумала.

В приёмном зале университета всегда стоял запах наполированного дерева, вперемешку с острым химическим тоном дешёвой полировки, которой здесь натирали всё подряд: от дверных ручек до поручней парадной лестницы. Сегодня запах был особенно густым, потому что с утра работники натирали панели дважды – чтобы ректор мог потом упомянуть это в приветственной речи как «дух предков» и «символ вечной молодости альма-матер».

Столы вдоль стен были уставлены посудой с закусками: традиционные тарталетки с сомнительным паштетом, сырные нарезки, бутерброды с малосольной сёмгой, которая казалась единственно настоящей едой во всём этом торжестве. В центре зала стояли хрустальные бокалы, расставленные так, чтобы любой, даже самый застенчивый, мог сразу схватить две – и этим снять половину социального напряжения.

К шести вечера зал был почти заполнен: преподаватели в костюмах и платьях, купленных ещё до реформы образования, студенты – в прокатных смокингах и немнущихся белых рубашках. По периметру блуждали те, кто всегда был лишним: технические работники, фотографы, охранники с лицами людей, которые больше всех ненавидят праздники.

Григорий появился рано – первым делом, как и положено человеку, который хочет, чтобы его заметили. Костюм был свежий, явно заказной; галстук – тонкий, с фактурой под «старую Москву», ботинки сверкали новыми носами.

Он прошёл по залу, будто размечал территорию: каждому, кто встречался на пути, улыбался – ровно настолько, чтобы не стать смешным, но и не быть чужим. Остановился у столика в самом центре, взял два бокала – и смотрел на вход, как политики на результаты экзитполов: зная, что уже никтоне изменит готовый расклад.

Когда в зале воцарился гул и все занялись обсуждением свежих слухов и прошедших сессий, появилась Софья.

Софья вошла не с порога, а будто упала в пространство: на ней было то самое платье – короткое, с белым воротничком, чулки, туфли на низком каблуке, волосы аккуратно забраны. В руке – поднос, хотя никто не требовал от неё работать официанткой. На секунду зал стих: взгляды поднялись и тут же отступили – кто-то с фальшивым сочувствием, кто-то с пружинистой, подлой радостью. Было ясно: никто не решится вмешаться, и от этого ощущение публичной экзекуции только крепло.

Лицо у неё было белее воротничка, на щеках полыхали два горячих пятна.

Но поразила не столько одежда, сколько деталь, совершенно чуждая университетским приёмам и бодрой светскости вечера: на шее у Софьи блестел чёрный кожаный ошейник с короткими, слишком реальными, острыми шипами. Он резко выделялся на фоне белоснежного воротничка, как тень на снегу, и моментально обнулял любые попытки выглядеть частью приличного общества. Девушки с факультета права уронили рюмки – не столько от удивления, сколько от внутреннего шока: казалось, они знали пределы возможного в этой среде.