Книга Ситцев капкан, страница 228 – Алексей Небоходов

– Вы знаете, что самое страшное для человека вроде вас? – спросил Григорий, остановившись напротив неё. – Не физическая боль и не смерть. А потеря контроля. Понимание того, что вы больше ничего не решаете в собственной жизни.

Он был прав. Елена чувствовала себя марионеткой, которую дёргали за ниточки невидимые кукловоды. Каждое её движение, каждое решение оборачивались против неё же самой. Даже сейчас, в собственном кабинете, она была не хозяйкой ситуации, а жертвой чужого приговора.

– Три месяца вы жили так, как жила моя мать последние три месяца перед смертью, – сказал Григорий. – В страхе, унижении, с пониманием того, что всё потеряно и пути назад нет. Единственная разница – моя мать была невиновна.

Он вернулся к своему рюкзаку, достал ещё одну папку – самую толстую из всех.

– И вот теперь финал, – сказал он, кладя папку на стол перед Еленой. – Все документы переданы в Следственный Комитет. Вчера вечером Светлана Ласточкина получила полное досье на вашу деятельность за последние пять лет. Алмазные махинации, убийство брокера, доведение до самоубийства, уклонение от налогов – всё с доказательствами.

Елена открыла папку дрожащими руками. Там были копии всех документов, которые он показывал ей сегодня, плюс ещё десятки других – банковские выписки, записи телефонных переговоров, фотографии встреч, даже распечатки её электронной переписки с Кларой и Скорпулёзовым.

– Сегодня-завтра вас арестуют, – сказал Григорий. – Обвинение – мошенничество в особо крупном размере, пособничество в убийстве, доведение до самоубийства. Срок – от пятнадцати до двадцати лет. В вашем возрасте это пожизненное.

Он застегнул рюкзак, взял сумку. Вся его поза говорила о том, что дело сделано, миссия выполнена.

– И теперь, сука, ты будешь сидеть до самой смерти, – сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе прорезалась эмоция – не злость, не ненависть, а удовлетворение человека, который закрыл важный вопрос.

Он направился к двери, потом обернулся.

– А мои вещи я уже собрал, – добавил он. – Как видите, я был готов к этому разговору.

Дверь за ним закрылась тихо, безстука. Елена осталась одна в кабинете, который больше не был её крепостью, а стал местом, где она получила окончательный приговор.

За окном шёл ледяной дождь – тот самый, который три года назад барабанил по окнам квартиры Марины Ивановой, когда та принимала решение о самоубийстве.

Теперь этот дождь пришёл за Еленой.

Парадная дверь особняка Петровых закрылась за Григорием с тем же мягким щелчком, с каким захлопываются крышки дорогих шкатулок – не резко, а с достоинством, словно понимая важность момента, и за дверью на крыльце хрустел лёд. Рюкзак на плечах был не тяжёлым, но объёмным: в нём помещалась вся его временная жизнь в этом городе, свёрнутая и упакованная так аккуратно, будто он собирался не в дорогу, а в музей. Дорожная сумка в руке весила меньше, чем папка с документами, которую он только что оставил на столе Елены – в ней были только самые необходимые вещи и билет на ночной поезд до Москвы, купленный ещё неделю назад.

Воздух на улице пах ледяным дождём и свежестью: ливень закончился полчаса назад, но асфальт ещё блестел, отражая вечерние фонари так ярко, что казалось – весь город вымыли и отполировали специально для его отъезда. Григорий неторопливо спустился по ступеням парадного входа, остановился у садовой калитки, достал телефон и набрал сообщение Вере: «Всё сделано. Выезжаю». Отправил, не дожидаясь ответа, и убрал аппарат в карман.