Книга Ситцев капкан, страница 234 – Алексей Небоходов

Григорий встал, взял пустую тарелку, сам отнёс её к раковине.

– Спасибо, – сказал он. – Было вкусно.

Бабушка смотрела ему вслед, потом тихо добавила:

– Да-да, я тоже вижу, что ты в своём Ситцеве стал настоящим северным человеком! Холоднее тебя только вечная мерзлота, а ешь – как обычный человек. Вот так всегда: кто самый суровый, тот и первым просит добавки.

Он хотел рассмеяться, но не получилось. Просто снова улыбнулся и пошёл в свою комнату, где всё осталось на своих местах, как и три года назад: старые книги, сломанный глобус, даже плакат с формулами химии, который когда-то помогал ему сдавать экзамены. Он сел на кровать, обхватил голову руками и долго сидел так, будто боялся потерять равновесие.

В рюкзаке лежали документы, фотографии и один старый медальон – его мать носила его до самой смерти, потом он долго валялся в ящике у бабушки, пока он не забрал его себе. Гриша вытащил медальон, раскрыл, посмотрел на чёрно‑белое фото внутри. На снимкемама была моложе, чем в день её смерти, с такой мягкой улыбкой, что даже больно стало смотреть.

Он закрыл медальон, спрятал его в карман и решил: завтра же поедет на кладбище, расскажет ей всё как есть – что её город морально больше не существует, что все долги прощены, что отныне никто не посмеет сказать про неё ни слова плохого.

Может быть, ей там будет легче.

А ему – точно нет.

Утро в московской квартире начиналось всегда одинаково: сначала из коридора полз по паркету солнечный прямоугольник, затем в кухне загудела кофемолка, а потом можно было угадывать по запаху – будет ли завтрак гречневым или будет вчерашний борщ с тёмной коркой жира на поверхности. Для Григория это был не просто ритуал, а что-то из области магии: пока всё идёт по расписанию, пока бабушка поёт себе под нос «Подмосковные вечера» и кот сидит на батарее, в мире не случится ничего непоправимого.

В этот раз завтрак был сразу и ужином, и обедом: бабушка поставила на стол глубокую миску с борщом, добавила ложку сметаны, а потом, будто не замечая его полного равнодушия к еде, поставила рядом две котлеты и горку макарон. Её движения были точными, даже строгими – как у хирурга, привыкшего к точности и не допускающего ошибок.

– Ну вот, – сказала она, садясь напротив. – Сейчас всё будет хорошо.

Гриша ел медленно, почти механически: макароны были чуть недосолены, борщ – сладковатый, как бывает только у тех, кто не умеет правильно выбирать свёклу. С каждым глотком у него перед глазами всплывали картинки детства: голоса матери и бабушки в кухне, мягкий свет из-за двери, шарканье домашних тапочек по полу. В те времена казалось, что жизнь идёт только по одним рельсам: сначала детсад, потом школа, потом – университет и длинная, спокойная зрелость. Смерть матери сломала этот ритм, и с тех пор всё происходящее казалось Грише чем-то вроде чужого сериала, который он не выбирал и не может остановить.

– Я тут встретила твою одноклассницу, – сказала бабушка. – Помнишь Катьку Грачёву? Теперь у неё двое детей и муж – лысый. Такая смешная, даже не поверишь. Всё время жалуется, что дети плохие, а сама, видно, не может с ними и дня прожить. Ты бы тоже обзавёлся кем-нибудь, а то ведь один как перст.

Она говорила дальше, иногда пропуская слова или заменяя их жестами: кивок головы, щелчок пальцами, взмах руки с короткими,аккуратно обрезанными ногтями. Гриша слушал, но мысли были не здесь: он вспоминал, как вчера ночью, уже в постели, перебирал фотографии из рюкзака, и на каждой из них – только лица, ничего лишнего. Вот Вера, вот он сам с Лизой, вот Елена в тёмно‑синем платье, из которого словно вырезали часть жизни. Он пытался найти на этих фото себя настоящего, но каждый раз видел только маску – иногда приветливую, чаще равнодушную.