Книга Ситцев капкан, страница 232 – Алексей Небоходов

А потом Светлана подняла руку и, не стесняясь ни коллег, ни себя, помахала ему, словно бесполезный этот жест был последней данью человеческой слабости, позволенной ей в этом полицейском театре абсурда. Потом она развернулась и пошла быстрым шагом к дому, где уже ждали коллеги и арест Елены Петровой.

Он обернулся. Светлана стояла у ворот особняка, помахала ему рукой, потом повернулась и пошла к дому, где её ждали коллеги и арест Елены Петровой.

Григорий шёл к остановке и впервые за много месяцев чувствовал что-то, похожее на умиротворение. Дело было сделано, долг матери – оплачен, а впереди ждала жизнь, в которой не надо будет мстить, обманывать и убивать.

За спиной погас свет в окнах особняка Петровых. Город готовился к январской ночи, не зная, что одна из его самых мрачных историй только что завершилась.

В Москве стояла зима: не та хрестоматийная, когда всё бело и пушисто, а настоящая, столичная, где под снегом сразу бетон, а по обочинам – серые ледяные завалы, которые никто не думает убирать до самой весны. Окна в подъезде горели тусклым светом, на подоконнике – выстроились в ряд три пластиковые бутыли из-под воды, каждая с собственным оттенком плесени, будто дом собирался на домашний конкурс акварелей.

Григорий толкнул дверь плечом, вскинул рюкзак повыше и на автомате проверил: никого ли нет на лестничной площадке. Не было – только дежурный кот с хитрым прищуром, ждавший, что его погладят по серой, давно не мытой шкуре. Гриша провёл рукой по коту, услышал сухой хруст шерсти и подумал: если бы все живые существа в этом доме могли издавать только такие звуки, жизнь бы показалась ему куда проще.

Бабушка жила на третьем этаже, в угловой квартире с видом на станцию метро и заброшенный сквер, где по вечерам собирались компании пьяной молодёжи, громко хохочущие над тем, что понимали только они.

В прихожей пахло борщом и чем-то сладковато приторным, что сразу вызывало ощущение детства, хотя сам он лет пять как не ел ничего, сваренного из овощей.

На стене висели выцветшие семейные портреты – бабушка в молодости с высокой прической, дед в военной форме с орденами, мать в выпускном платье с букетом ромашек. Их лица казались одновременно знакомыми и чужими, будто время стерло не только цвет фотографий, но и саму память о том, кем они были до того, как стали просто «родственниками».

Только один снимок выделялся: на нём был он сам, лет шести, с бантиком на шее и лицом, где уже тогда угадывалась та самая насмешка, что теперь стала для него маской.

– Гришенька! – донёсся голос бабушки из кухни, хотя он ещё даже не успел снять ботинки. – А я уж боялась, что ты где-то в сугробе застрял. Ситцев-то, поди, ещё сильнее заметает, чем нашу Москву?

Он улыбнулся, бросил рюкзак у двери и сделал два шага вперёд. Вошёл в кухню, где царил такой порядок, что можно было снимать рекламу для клининговых сервисов: на столе – всё по линейке, ни одной капли на раковине, даже занавески застираны до прозрачности. Бабушка сидела за столом, вязала что-то ярко-оранжевое, но как только он появился, сразу спрятала клубок и встала – будто виновата, что застали за работой.

– Садись, – сказала она. –Я сейчас борщик подогрею. Или ты опять не голоден?

Григорий пожал плечами. Он был уверен, что если бы сейчас отказался, то бабушка всё равно поставила бы тарелку на стол – из принципа, а не из заботы. Он сел у окна, смотрел, как в стекле дрожат отблески фар, и на секунду забыл, зачем вообще пришёл домой: вроде бы не ради еды и даже не ради отдыха. Просто потому, что больше идти было некуда.