Книга Ситцев капкан, страница 235 – Алексей Небоходов

– Ты меня слышишь? – вдруг сказала бабушка. – Или опять улетел куда-то?

Он поднял голову, встретился с её взглядом: в глазах – тепло, чуть усталое, без всяких претензий.

– Слышу, – сказал он. – Просто думаю.

– О чём? – спросила она.

Он не стал отвечать, пожал плечами и снова уткнулся в тарелку. Но бабушка не отставала – в этом было что-то неумолимое, как в капле, которая раз за разом падает в раковину, пока не вымоет из трубы всю грязь.

– Ты, когда был маленьким, – сказала она, – всегда говорил всё, что думаешь. Даже если это плохо или глупо. А теперь смотри: сидишь, как сфинкс, и всё копишь в себе.

– Просто говорить не хочется, – сказал он, и голос прозвучал тише, чем ему хотелось. – Всё, что надо, уже сказано.

– Хочешь, покажу тебе старые фото? – вдруг спросила бабушка. – Иногда помогает.

Он кивнул – не потому, что хотел, а потому что отказ был бы куда тяжелее. Бабушка встала, достала из серванта альбом, открыла наугад и сдвинула его к нему через стол. Первое, что он увидел – своё собственное детское лицо: огромные уши, кривой зуб, белая футболка с пятном клубничного мороженого. Рядом – мать, совсем молодая, в синем платье и с той самой улыбкой, что потом надолго исчезла.

Он долго смотрел на фото, будто пытался пересчитать все морщинки вокруг глаз у матери, все нити на воротнике футболки. Бабушка молчала – видимо, решила не торопить.

– Я знаю, ты сделал то, что хотел, – сказала она наконец. – У тебя всегда был этот характер: если что решил, значит, никто уже не остановит.

Гриша посмотрел на неё, но в глазах было только усталое спокойствие.

– Я просто хотел, чтобы мама не была для всех чужой, – сказал он, чуть запнувшись на слове «мама». – Чтобы хотя бы после смерти никто не называл её дурацким прозвищем и не смеялся за спиной.

– А теперь не называют? – спросила бабушка.

– Не называют, – подтвердил он. – Всё теперь иначе. Все долги возвращены.

Онасмотрела на него пристально. Потом вдруг улыбнулась – устало, но честно:

– Ну и хорошо, – сказала она. – Значит, не зря всё было. Мама бы тобой гордилась.

В этот момент ему стало невыносимо тесно в этой кухне, в этом теле, даже в этом времени. Он встал, быстро убрал за собой посуду и сказал:

– Пойду на улицу, прогуляюсь.

Бабушка ничего не ответила. Только кивнула и стала убирать альбом обратно в сервант, аккуратно, будто боялась поцарапать обложку. В этом движении было столько бережности, что Гриша понял: несмотря на всё, что он сделал, несмотря на то, кем он стал, она всё равно будет его любить, даже если однажды он перестанет возвращаться домой.

На улице по-прежнему стояла зима: снег не сходил, только хрустел под ногами, а в воздухе висел морозный запах, будто весь город ещё не оправился после долгой болезни. Он шёл по двору, слушал, как дребезжит стекло двери подъезда, как лает соседский щенок, и думал о том, что когда-то эти звуки были для него доказательством счастья. Теперь он знал: счастья как такового нет – есть только минуты, когда боль притупляется, и можно на секунду забыть, зачем жил предыдущие годы.

Он обошёл двор, прошёл до станции метро и обратно, потом сел на лавку у дома и просто смотрел на зимнее солнце, которое низко отражалось в обледенелых лужах. В этот момент в голове был порядок – будто внутри включили невидимый вентилятор и все мысли разлетелись по своим местам.