Книга Украденное братство, страница 6 – Павел Гнесюк

Солнечный луч, густой и тяжелый, как растопленное золото, медленно перетекал по бетонному полу мастерской, пока не уперся в днище приподнятого на подъемнике «Фольксвагена». Он выхватил из полумрака смотровой ямы две согнутые спины в синих спецовках. Николай, с длинной трещоткой в руке, с глухим, сочным хрустом завершал отворачивать последний, прикипевший болт.

Шаровый шарнир, с вытекшей из разорванного пыльника смазкой, с тихим, почти человеческим вздохом отделился от рычага подвески. Рядом, придерживая тяжелый узел, стоял Олег, его молодой помощник. Лицо парня, заросшее легким юношеским пушком, было искажено гримасой предельной концентрации; на лбу и висках выступили капельки пота, смешавшиеся с дорожками грязи и пыли, образовав причудливые разводы.

Весь их мир в этот момент сузился до этого стального сустава, до едкого, знакомого до боли запаха старого масла, солярки и химической отдушки «вэдэшки», до мерного, гипнотизирующего шипения пневматического гайковерта, доносившегося из глубины цеха.

— Микола Иванычу, а почему оно всегда стучит именно у таксистов? — Олег, не в силах больше держать в себе вопрос, который, судя по всему, крутился у него в голове с самого утра, наконец разжалгубы, и слова полились тихо, прерывисто. — У Игоря с пятого двора… Как будто закон таков. Не выходить ни одного месяца.

— Потому что они, Олежа, не ездят, а работают. — Николай не поднял головы, продолжая скоблить посадочное место от старой, засохшей грязи. Его голос прозвучал глуховато, будто бы отражаясь от массивной конструкции подъемника. Он на мгновение замолк, ловко вставляя на место новый, блестящий свежей смазкой шарнир. Его пальцы, грубые и короткие, двигались с удивительной точностью. — У них каждый день — тысяча выбоин, ям и резких торможений. Вин и везет людей, и везде их проблемы, и везде место, которое понемногу разваливается. Машина все это почувствует. Словно живая. — Принялся рассуждать Николай на местном диалекте. — Мотор стонет, подвеска скрежещет, а руль бьет в руки при каждой трещине в асфальте… А вот шаровые… первые не выдерживают. Как и человек.

Он наконец оторвался от работы и посмотрел на парня поверх очков, и в его глазах, обычно ясных и спокойных, мелькнула тень чего-то большего, чем просто ремонт машины. Это была какая-то глубокая, выстраданная уверенность.

— Если вокруг одни выбоины, — тихо, почти назидательно добавил он, — то рано или поздно и в человеке застучит. Все начинает ломаться с середины и получается надо умудриться видеть выбоины даже там, где их нет.

Олег кивнул, впитывая не только техническую, но и сгусток этой странной, бытовой философии. Потом его лицо озарила новая, внезапная мысль, и он, словно оправдываясь, улыбнулся.

— Зрозумило… А от на тому «Москвичи», що минулого тыжня був, того дида… Та там же все розбите було, до останнього вентыка! А воно ихало. И ще як ихало!

Николай усмехнулся, и все его крупное, открытое лицо смягчилось, прорезалось лучистыми морщинами у глаз. Он отложил трещотку, тщательно вытер руки о ветошь, висевшую у него на плече, и его взгляд стал немного отрешенным, будто он видел не грязный цех, а что-то другое.

— Так-то «Москвич», — произнес он с какой-то ностальгической, почти отеческой нежностью в голосе. — Вин и з заводу розбитый. Але в нього душа е. Проста, зроблена з того, що було. Як ота гайка. — Он наклонился, поднял с пола старую, проржавевшую насквозь гайку, покрутил ее в своих черных от мазута пальцах. — Гола функция. Без зайвых вытонченостей. Ничего лишнего. Не те,що ци нымцы… — Он с легким, почти незаметным пренебрежением, но беззлобно, стукнул костяшками пальцев по алюминиевому, инженерно-совершенному кожуху двигателя «Фольксвагена». Звук получился глухой, невыразительный. — У них все заховано, все по схемах, до останнього датчыка. Суха математика. А душы — нэма. Мотор працюе, а серця не чути. Шум, и бильше ничого.