Книга Огоньки на воде, страница 48 – Тесса Морис-Судзуки

С бьющимся сердцем он тоже вошел в мрачное узкое здание и поднялся по темной лестнице, что вела в книжный магазин на втором этаже. Занимаясь с Гото, он отрабатывал легенды на разные случаи жизни и сейчас знал, что сказать, если у кого-то возникнет вопрос. Он шел на урок французского языка, который ведет профессор Мори. Но в переполненном зале на него никто не обратил внимания. Он сел в последний ряд, в углу, по соседству с серьезного вида женщиной – лет на десять старше его самого, – с коротко остриженными темными волосами и чертами лица, выдававшими в ней иностранку. На коленях у женщины лежала большая хозяйственная сумка, а перед собой она удерживала старомодный бумажный зонтик, прислонив его к спинке сиденья впереди. С его складок под ноги Дзюну капала вода, собираясь в лужицу.

Он проглядел пачку аляповатых листовок, которые ему дали при входе. Сведения о сегодняшнем мероприятии и реклама будущих, включая выставку японо-корейской дружбы и акцию протеста против «фальшивых мирных переговоров».

К радости Дзюна, Лиса сидела во главе стола и явно была на собрании ключевой фигурой. Он огляделся, выделил из толпы странного бородача, который, похоже, был тут главным распорядителем. На стульях сидели полнотелые дамы средних лет, вчерашние старшеклассницы, горстка мужчин в темных плащах, от которых пахло потом и дождем. Дзюн извлек из кармана блокнот и, ожидая начала, записал несколько первых впечатлений.

Бородач призвал зал к вниманию, гул разговоров утих. Миниатюрная женщина со стального отлива сединой и усталым, но нежным лицом вышла к кафедре – кафедру пришлось чуть опустить, иначе она загораживала лицо женщины, – и начала рассказывать историю своей жизни. Она поведала о том, как выросла в горах центральной Японии, как во время войны медсестрой императорской армии отправилась в Маньчжурию. Когда империя рухнула и японские войска бежали домой, о ней позабыли, китайские коммунисты взяли ее в плен и увезли в сельскую местность, чтобы она работала на них, обучая крестьянок акушерству. Ей через многое пришлось пройти, и мужество китаянок, с которыми ей довелось работать, она описывала с теплом и любовью. Но она казалась очень застенчивой, говорила тихо и нерешительно, с постоянными паузами, будто обдумывая, что сказать дальше. Элли с трудом разбирала слова.

В переполненной комнате становилось все жарче, и Элли, к своему стыду, обнаружила, что начинает дремать. Пару раз ее голова клонилась вниз, и она тут же резко ее вскидывала, следя за тем, чтобы глаза не закрывались. Она глянула на соседей – заметили или нет? Кажется, оба внимательно слушали лекцию. Студент рядом с ней делал пометки в зеленом блокнотике. В какой-то момент он бросил короткий взгляд на Элли, их глаза встретились. В его глазах крылась какая-то тревога.

Медсестра закончила свою речь и села под аплодисменты, а вперед вышли Вида и еще одна женщина и начали по очереди читать стихи, сначала на китайском, а потом в переводе на японский. У Виды оказался очень тихий мелодичный голос. Она читала с чувством, но без излишней помпы, какую Элли иногда слышала, когда по радио читали стихи или короткие рассказы. Было в ней что-то притягательное, и во время ее чтения в зале стояла полная тишина.

В конце выступления Вида представила свою любимую китайскую песню и запела ее слегка хрипловатым голосом. Большинство женщин в зале, видимо, эту песню тоже знали, одна за другой они стали подпевать, и скоро запел уже почти весь зал, кроме Элли и сидевшего рядом с ней студента, который тоже молчал. Элли не понимала слов, но в призрачных интервалах китайской музыки было что-то трогательное, словно эти аккорды она слышала в далеком прошлом и давно забыла.