Книга Курс 1. Ноябрь, страница 113 – Гарри Фокс

— Отец… — робко, но решительно произнесла Мария, делая маленький шаг вперёд, будто пытаясь заслонить меня собой.

— Тише,— отрезал император, не удостоив её взглядом. Его глаза не отпускали меня. — Я беседую. Мне интересно узнать, что за человек стоит передо мной.

В этих словах не было любопытства. Была холодная, хищная оценка. Как будто он рассматривал не живого человека, а странный, возможно, опасный экспонат, который неожиданно оказался в его коллекции.

— Обычный снаружи. Разносторонний внутри, — выдавил я, чувствуя, как это звучит претенциозно и глупо, но отступать было уже некуда.

Император склонил голову набок, как бык перед незнакомым предметом.

— Шоколадный батончик с нугой и орешками? — спросил он с абсолютно невозмутимым лицом.

В углу комнаты Оливия, кажется, перестала дышать. Мария снова не выдержала.

— Отец!.. — её голос стал выше от отчаяния.

Император наконец-то перевёл на неё свой ледяной взгляд.

— Дочь, ну что он несёт? — спросил он, как будто я только что прочитал лекцию о квантовой магии на древнем диалекте.

— Отец, ты же специально так делаешь! — топнула ножкой Мария, и в этом жесте было столько детской обиды, что даже суровые министры чуть не дёрнулись. — Он же подумает…

— Что император — слабоумный старик, который забыл, как вести приличную беседу? — закончил за неё император, медленно переводя взгляд на двух своих спутников.

Те, как по команде, синхронно и очень выразительно замотали головами. Их лица при этом оставались каменными масками профессиональных страдальцев.

Затем этот тяжёлый, оценивающий взгляд снова упал на меня.

— Я… ничего не говорил, — произнёс я тихо, глядя куда-то в область его строгого галстука, понимая, что лучшая тактика сейчас — полная нейтральность и отсутствие любых, даже мысленных, оценок.

Император несколько секунд молча смотрел на меня. Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Потом уголок его рта, скрытый усами, дёрнулся. Не в улыбку. В нечто среднее между судорогой и признаком какого-то внутреннего, весьма мрачного, заключения.

— Как скажешь, «ничего», — наконец произнёс он, и в его голосе вдруг исчезла вся шутливая (если это можно было так назвать) абсурдность. Он стал плоским, деловым, смертельно усталым. — Ладно. Хватит игр. Ты жив. И в более-менее целостном состоянии, судя по докладам врачей. Это хорошо. Потому что теперь у меня к тебе есть вопросы. Серьёзные вопросы. И отвечатьна них ты будешь без этих… поэтических сравнений с кондитерскими изделиями. Понятно?

— Да, — ответил я, собравшись с мыслями.

— Верен короне?

— Да.

— Любишь мою дочь?

Я почувствовал, как Мария рядом чуть замерла.

— Да.

Император медленно моргнул, не отрывая от меня ледяных глаз.

— Умеешь говорить что-то, кроме «да»?

— Да… ох… — я поймал себя, чувствуя, как попадаюсь в ловушку. — То есть… могу.

— Чудно, — сухо, без тени улыбки, констатировал он. — В этом мы убедимся. И разговор наш продолжится. Позже. Наедине.

С этими словами он резко, без каких-либо церемоний, развернулся на каблуках своих начищенных сапог и вышел из палаты. Его тень, а за ней и две другие — министров, виновато и важно — проследовали за ним. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком.

Я несколько секунд просто стоял, уставившись в пустое место, где он только что был, затем медленно перевёл взгляд на Марию.