Книга Курс 1. Ноябрь, страница 116 – Гарри Фокс

— Приму к сведению, госпожа наставник, — улыбнулся я, и она в ответ фыркнула.

Так и пошли. Весь день, вплоть до вечернего ужина, мы провели, гуляя по бескрайним аллеям парка, заходя в тихие беседки, уставленные тёплыми пледами, и разговаривая. О чём? Обо всём. Сначала о безопасном — о книгах, о странных предметах в академии, о политике (осторожно), о том, как устроен двор. Потом разговор стал глубже, интимнее. Она рассказывала о том, каково расти под взглядом всей империи, о своих детских проказах, которые тут же становились достоянием общественности, о давлении долга и ожиданий. Я говорил о своей жизни в доме Дарквудах — осторожно, метафорами(ибо мало что помнил), — о чувстве потерянности, о Громире и Зигги, о странной свободе быть «никем», которая обернулась такой же странной несвободой быть «кем-то».

И чем больше мы говорили, тем больше рушился образ, который у меня сложился. Мария не была ледяной статуей, безупречной и недоступной. Она была… живой. Остроумной, иногда циничной, в какие-то моменты — удивительно простой и смешной. Она могла корчить рожицу, пародируя какого-нибудь занудного придворного, а через минуту серьёзно рассуждать о тонкостях магической дипломатии. Она смеялась — не дежурным, звонким смехом, а тихим, сдержанным, но искренним. Её глаза, обычно такие строгие, светились любопытством и теплом, когда она о чём-то расспрашивала.

К концу нашей долгой прогулки, когда первые огни зажглись вдоль аллей, а тени стали длинными и таинственными, в моей голове созрел чёткий, неоспоримый вывод, пришедший не с бурей эмоций, а с тихим, глубоким пониманием:

Мария мне нравится.

И дело было не только в её красоте, которая, несомненно, была оглушительной. И не только в её уме и образованности. А в этой самой соразмерности. В том, что с ней можно было молчать, и это не было неловко. Смеяться над абсурдом их общего положения.Спорить, не боясь обидеть. Видеть в ней не принцессу и не стратегический актив, а человека — сложного, усталого, умного и… притягательного.

Когда мы повернули обратно к дворцу, её рука всё так же лежала на моём локте, но теперь это прикосновение чувствовалось иначе. Не как договорённость или необходимость. А как нечто… желанное. И я поймал себя на мысли, что вовсе не против, если её отец сейчас действительно появится из-за кустов. Пусть видит.

Трапезная императорского дворца оказалась не просто большим залом для еды. Это был храм, посвящённый власти, богатству и абсолютному, выверенному до атома контролю. Длиннейший стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, способный усадить полсотни человек, сейчас казался бескрайней пустыней, посреди которой затерялись всего пять островков. Высокие стрельчатые окна были затянуты тяжёлым алым бархатом, скрывая ночь, а свет исходил от сотен магических светильников, встроенных в потолочные фрески, изображавшие триумфы империи. Воздух был густым от запаха воска, старинного дерева и чего-то сладковато-пряного — дорогих благовоний, призванных не столько услаждать обоняние, сколько подчёркивать недосягаемость этого места для простой плебейской жизни.

Вот жопень, — промелькнуло в голове единственное, ёмкое и точное слово, пока я опускался на резной стул между Марией и пустотой. Слово из другой жизни, из мира Максима, которое как нельзя лучше описывало навалившееся чувство тотальной, душащей неловкости.