Книга Курс 1. Ноябрь, страница 118 – Гарри Фокс

Император, не меняя выражения лица, медленно поднял свой бокал с тёмно-рубиновым вином. Звук хрусталя прозвучал слишком громко.

— Ну что ж, — его хрипловатый голос разрезал напряжённый воздух. — Начнём, пожалуй. Кушайте. Не стесняйтесь. — Последняя фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ, за которым явно читалось: «И покажите, на что вы способны. Или на что не способны». Он отпил глоток, не спуская с меня глаз. Ожидание висело в воздухе, тяжелее свинца.

Я заставил себя поднять голову и встретить тяжёлый взгляд императора. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем я ожидал, но достаточно чётко, чтобы его услышали в конце стола:

— Благодарю за радушный приём, Ваше Величество.

Император лишь медленно, однократно кивнул, будто отмечая галочкой в невидимом протоколе: «Основы этикета усвоил. Можешь приступать». Ни тени улыбки, ни одобрения. Просто констатация.

Я отвернулся от этого ледяного изваяния и уставился в свою тарелку. Взял вилку, механически наколол кусочек того самого фазана, который теперь казался не изысканным блюдом, а грудой опилок, и поднёс ко рту.

Скорее бы уже всё закончилось, — билась в висках единственная мысль, заглушая всё остальное. — Даже еда не лезет в горло.

Проглотить было невероятно трудно. Каждый кусок будто застревал, цепляясь за сухое нёбо, требуя усилий, чтобы протолкнуть его вниз. Я запивал водой, но и она казалась густой и безвкусной.

Тишину, нарушаемую лишь тихим звоном приборов, вдруг разрезал его голос. Негромкий, но настолько весомый, что даже воздух, казалось, замер в ожидании.

— Я посмел сделать важное заявление общественности, — произнёс император, откладывая нож и вилку и складывая пальцы домиком перед собой.

Моя вилка замерла на полпути ко рту. Я почувствовал, как Мария рядом резко, почти незаметно вздрогнула, словно от удара током. Мы синхронно подняли на него глаза. Её взгляд был полон тревожного вопроса, мой — предчувствия чего-то неминуемого.

Император выдержал паузу, давая своим словам осесть в этой гробовой тишине.Его ледяные глаза скользнули по мне, затем по Марии.

— В декабре состоится ваше венчание перед ликом богов, — он выговорил это ровно, без интонации, как зачитывал бы указ о налогообложении. — Свадьбу же можно сыграть в удобное вам время.

В тишине, последовавшей за этим, прозвучал резкий, сдавленный кашель. Не простой, а тот самый, что используют, чтобы дать понять, прервать, выразить глубочайшее несогласие, не произнося ни слова.

Это кашлянула императрица.

Все взгляды, включая ледяной взор самого императора, устремились к ней. Она отставила бокал, аккуратно прикрыла рот изящной, почти прозрачной салфеткой. Её лицо оставалось совершенной маской, лишь легкая краска возмущения выступила на высоких скулах.

— Извините, — произнесла она сухо, голосом, в котором не было ни капли настоящих извинений. Она сделала небольшой, чисто символический глоток вина, а затем устремила свой холодный, отстранённый взгляд на композицию из овощей на собственной тарелке, будто в ней было заключено решение всех мировых проблем.

Тишина после кашля императрицы была взрывоопасной. Мария, сидевшая до этого скованно, внезапно выпрямилась. Её голос, когда она заговорила, звучал тихо, но с той самой стальной ноткой, которую я слышал раньше — ноткой принцессы, знающей свою цену и границы.