Книга Курс 1. Ноябрь, страница 117 – Гарри Фокс

Я сидел, стараясь не скрипеть новой, с иголочки, парадной одеждой графа Арканакса, которая внезапно оказалась на мне после прибытия. Ткань была непривычно плотной и негнущейся, как будто сшитой не для человека, а для манекена, призванного демонстрировать статус. Каждый мой вдох отдавался лёгким напряжением в груди.

Справа от меня Мария. Она сидела, выпрямив спину в идеальную линию, глаза опущены в тарелку из тончайшего фарфора с позолотой. В её позе не было привычной мне уверенности или той живой улыбки, что светилась в парке. Была скромность, граничащая с самоуничижением. Она казалась меньше, почти девочкой, старающейся стать невидимкой за этим гигантским столом. Её пальцы, обычно такие выразительные, лежали на коленях, сжатые в тугой, белый от напряжения комок.

Во главе стола, подобно скале, возвышался император. Он не просто сидел — он восседал. Его массивное кресло с высокой спинкой, украшенной императорским орлом, казалось продолжением его личности: непоколебимым, древним и подавляющим. Он не разглядывал стол, не улыбался. Его лицо, освещённое мягким светом, было каменной маской власти. Тяжёлый, пронизывающий взгляд время от времени медленно скользил по моему лицу, как луч прожектора с дозорной башни, задерживаясьна мгновение, достаточное, чтобы я почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он был центром гравитации этого мира, и всё вокруг — даже воздух — казалось, искривлялось под тяжестью его молчаливого ожидания.

По правую руку от него, на почтительном расстоянии, сидела императрица. Женщина с лицом, выточенным из слоновой кости, и глазами цвета зимнего утра. Её платье было шедевром портновского искусства, тёмно-синим, расшитым серебряными нитями, но оно висело на ней, как на вешалке. Она не ела. Она сидела абсолютно неподвижно, взгляд её был направлен куда-то в пространство над моим левым плечом, будто на его месте была пустота, досадное пятно на безупречной картине её мира. Она дышала так тихо, что почти не было заметно, и её полное, демонстративное игнорирование моего присутствия было красноречивее любых слов. Я был для неё не человеком, не избранником дочери, а ошибкой протокола, неприятным запахом, который придётся терпеть.

И посередине этой немой, роскошной пытки — я. На столе передо мной стояли блюда, каждое из которых выглядело как художественное произведение: запечённый фазан в перьях, желе из редких ягод, сверкающее прозрачностью, овощи, вырезанные в виде фантастических цветов. Но всё это казалось несъедобным, бутафорским, частью декорации к спектаклю под названием «Вечерняя пытка новичка». Вилки и ножи лежали параллельными линиями, расстояние между которыми, я был уверен, регламентировано дворцовым уставом. Даже хрустальный бокал для воды стоял так ровно, что, казалось, его положение выверяли лазерным уровнем.

В дальнем конце зала, в тени колонн, стояли слуги. Неподвижные, как статуи в ливреях, они сливались с интерьером. Их присутствие не было утешительным — это были глаза и уши, часть этой давящей системы. Они ждали малейшего знака, малейшего нарушения ритма, чтобы зафиксировать его в памяти и, возможно, донести.

Атмосфера была натянутой, как струна перед разрывом. Тишина стояла не комфортная, а густая, звенящая, наполненная невысказанными вопросами, осуждением и холодной оценкой. Воздух, казалось, сопротивлялся каждому моему движению, каждой попытке сделать глоток воды. Я чувствовал, как напряжение исходит от императора волнами почти осязаемого давления, как ледяное безразличие императрицы создавало зону отчуждения вокруг неё, и как нервная,скованная энергия Марии бьётся рядом со мной, беспомощная и растерянная. Это был не ужин. Это была первая линия фронта, и я сидел на ней в новой, неудобной форме, понимая, что каждое мое слово, каждый жест будут подвергнуты суду этого молчаливого, роскошного трибунала.