Книга Уроки во грехе, страница 44 – Пэм Гудвин

Тинсли драила полы на повседневной основе.

В следующие четыре недели она училась, стоя на коленях с тряпкой чаще, чем сидела за партой. Пока она ползала с намыленной тряпкой по полу, я стоял подле нее, читая ей лекции по физике, политологии и сравнительному государственному управлению, по латинской литературе и католицизму.

Про память она не наврала. Действительно, один раз что-то услышав, она могла воспроизвести это почти дословно. То же самое доказывал каждый сданный ею тест.

Единственное, что ей не давалось – это послушание.

Она часто опаздывала, нарушала комендантский час, но самое ужасное был ее язык.

Она была вульгарной, болтливой, слишком умной всезнайкой, и жила так, словно ее единственной целью было меня доконать. Никто и никогда не позволял себе так со мной разговаривать, и, кажется, ни одно наказание не могло это исправить.

Через четыре недели социальной изоляции, лишения еды, психологического унижения, тяжкого труда, я понял, что ей нужно.

Физические страдания.

Боль.

Надо было пороть ее ремнем, снова и снова.

За годы моей работы здесь я применял порку в трех случаях. И всякий раз это были исключительные случаи, когда ученики были дикими и неуправляемыми, а сама порка нисколько их не смущала. А я не испытывал физического влечения к девочкам, поэтому в конце концов исключил всех троих.

Тинсли хотела, чтобы я ее исключил. Но я не собирался ей потакать.

Значит, оставалось драить полы.

Или применять физическое наказание.

Шлепать.

Бить.

Пороть.

Сечь.

Душить.

Я не мог. Не должен был по тысяче причин, которые сходились в одну.

Я этого хотел.

Я хотел прикоснуться к ней так сильно, что, если бы сделал это, то это стало бы немыслимым, неконтролируемым, потрясающим сексуальным наслаждением.

За все это время я тронул ее единственный раз. Четыре недели назад я позволил себе провести большим пальцем по ее губе. И это прикосновение вызвало противоречивые, отчаянные наваждения, рожденные самыми темными глубинами моего разума. С тех пор я старался держать руки подальше от нее и изжить свои темные мысли.

Если бы я коснулся ее снова, я приобщил бы ее к своему любимому занятию, и все было бы кончено.

То, как она ползала на коленях по полу, взывало к моим садистским наклонностям. И этот вопиюще сексуальный символизм от нее не ускользнул. Она взывала ко мне всякий раз, уверяя, что ученик не должен вставать на колени в присутствии учителя, потому что это извращенная фантазия хищника.

Зря старалась. Если бы она держала рот на замке, ей не пришлось бы ползать по полу. Хотя бы сколько-то времени. Так что это был ее выбор.

Я посмотрел на часы и прошелся по классу, сжав зубы.

Она снова опаздывала.

Закрыв глаза, чтобы успокоиться, я молился деве Марии. Когда я закончил молитву и начал ее повторять, то услышал стук подошв в коридоре.

Башмаки скрипели по полу; Тинсли выскочила из-за угла и ворвалась в класс, хрипло и прерывисто дыша.

– Я тут! – Она согнулась пополам, махнув одной рукой в воздухе и поставив вторую на колено. Она задыхалась. – Слава богу, я быстро бегаю.

– Вы опоздали, – прошипел я, разрываясь между желанием выставить ее вон или задушить.

– Да бросьте вы, – она глянула на висящие на стене часы. – Всего пара минут. Не будьте писькой.

– Писькой?

– Мясистой розовой лодочкой между ног у женщины. – Она отдышалась. – Знаю, вы давненько таких не видели, но наверняка помните, что это.