Книга Рожденная быть второй, страница 103 – Таша Муляр

Ребенок в ее животе зашевелился, требуя к себе внимания. Животик аккуратненький, торчком стоит – пацан будет. Верно, пацан, говорили все, кто видел их вместе, а они теперь уже не расставались, везде за руку ходили вдвоем, то есть втроем. А теперь не ходят никуда, решили, что с острова не уйдут. Зачем им пересуды?

– А вдруг двойня? У нас в роду была двойня, там, где-то у прадеда, что ли, мне мать рассказывала. – Паша смотрит на нее и улыбается. Подходит, присаживается на корточки и гладит живот: «Сын, сынок…»

Какой же он у нее красивый и как она счастлива! Ну и пусть, что дождь, даже лучше. Они сейчас укроются под навесом и будут рыбу жарить, у них очень много рыбы – осетры и белуга, а потом камбала, вон какая огромная, выпрыгивает из ванны и по песку в сторону воды, шустрая!

– Я сейчас, сейчас, Пашенька, я умею! – Она вскакивает и прыгает на рыбу, прижимая своим животом к песку. Замерев, лежит и не понимает, а ребенок, ребенок-то почему не шевелится? И тут видит, как он по воде шлепает босыми ножками ровнехонько в ту сторону, где яма подводная и вода зеленая-зеленая…

– Паша… Паша-а-а! Спаси его, ну пожалуйста! – И она захлебывается, нет, задыхается. Воздуха, воздуха ей не хватает, и в животе пугающая пустота. Она обхватывает руками живот и сквозь слезы смотрит виновато на Пашу, уходящего от нее в туманную морось, оставшуюся после ливня.

– Нет! Нет, не-е-е-ет! – кричит она, хватая руками воздух.

Этот новый, 1991 год Василиса встретила в постели. Она так тяжело и трудно не болела никогда. Наверное, организм не выдержал той беды, которая обрушилась на нее, да еще мороз, да еще нервы и ссора с родителями, да и из предыдущей простуды, которая тоже была тяжелой, она только выкарабкалась, а тут новая напасть. Одно к одному, но, как оказалось, может, и к лучшему.

Наутро после разговора с Эллой она вернулась домой, хотя и не хотела, но ее учительница танцев была так убедительна в своих уверениях о лучших побуждениях матери, к тому же сама проводила девочку до дома, что той ничего и не оставалось, как послушаться. Тем более что ей уже было очень плохо, она вся горела и была не в силах спорить с матерью и возражать отцу. Может, сам ангел-хранитель, который у нее теперь появился, уложил Василису в постель.

Галя дежурила у кровати дочери, сменяя влажные компрессы на ее горячем лбу, заваривала веточки и сухие ягоды малины с янтарным медом, отпаивая свою доченьку. И Василиса пила из ее рук маленькими глоточками, как в детстве, такая трогательная и несчастная в своем огромном горе. Заходила бабуля, приносила какие-то мази, травы, растирала худенькое тело внучки целебными маслами и настойками, которые она сама же и готовила в своей небольшой кухне, увешанной сухими пучками летних трав.

– Ш-ш-ш… Молчи мне, молчи. Рот не открывай, ага, вот так, да, больно, я знаю, знаю, терпи, трава помогает, не успеешь оглянуться, уж побежишь к своим подружкам… Вон, Наташа твоя ходит и ходит каждый день, а Галя-то ее не пускает, – приговаривала Серафима Игнатьевна, растирая сильными, натруженными морщинистыми руками спину и грудь Василисы. – Ага, кашляй, вот и хорошо, хворь, значит, выходит. Эка чего удумала! На морозе в поле лежать, эка тебя угораздило, так и сгинуть было недолго.

– Ну и надо было сгинуть, и зачем только меня Эля нашла, – скорее подыгрывая бабушке, чем возражая, ворчала Василиса. Тепло от мази разливалось по ее телу, кашель клокотал в груди, невыносимо хотелось спать.