Книга Рожденная быть второй, страница 105 – Таша Муляр

– Ритусь, вот тебе булка. Вон там хлебный нож. Достанешь? Да, этот. Давай хлеб резать.

– Значит, вот что я вам скажу, да и отец тоже бы сказал. – Серафима Игнатьевна встала около сына, тяжело дыша после спуска со второго этажа. – Вы на девчонку не кричите и не ругайте ее. Слышали? – обратилась она к сыну. – А как только поднимется, работой ее загрузите по дому, ко мне присылайте помогать, да так, чтобы она все время занята была и ей времени не было думать о плохом. Так время-то и пройдет, весна наступит, отпустит девку. Все, я пошла, а то темно уже.

Болезнь и время и правда все как-то уладили. С мамой, несмотря на то, что Василиса долгое время отворачивалась, когда та входила в комнату, даже с температурой и в бреду пыталась отводить от себя ее руки, выгоняла из комнаты, устраивая истерику, тоже все постепенно утряслось. Мама извинилась.

– Ты прости меня, доча, мне так хотелось и хочется, чтобы ты была счастлива, а тут такое! Я, как узнала, сразу подумала, как ты это переживешь, ты ж тогда тоже болела… Ну, я и не стала говорить тебе, думала, пусть праздники пройдут.

– А отец? Что отец? Он знал? – безразличным голосом, не оборачиваясь на мать, спросила Василиса, всем своим видом показывая, что ответ ей известен.

– Так я и ему не сказала, у нас же карнавал намечался, подумала, ну что я буду всем праздник портить, вы ж не встречались даже, не жених же он твой.

– Как ты можешь? Он же друг твоего сына! Ты каменная, что ли? – взорвалась Василиса. – У него же мать есть, ты же ее знаешь, ей-то как? Мы ж с Пашей с малых лет везде вместе – Игорь, я и Пашка. Что значит – не встречались? Мама, да как, как ты могла не сказать мне?!

Василиса не плакала и не кричала, она громко шептала, хватаясь рукой за воспаленное горло, просто не могла кричать, от бессилия не могла, ей казалось, что и шепота ее не слышно, словно рот открывается, а звуков нет… Да и нужны ли эти звуки, что изменят ее слова? Наступило время, которое уже никогда нельзя изменить.

Она раскачивалась, сидя на кровати, поджав под себя ноги по-турецки, впившись руками в чашку с очередным морсом, принесенным ей матерью.

– Всегда говорила, что ты врешь, все время врешь. Какой же отец глава семьи, как ты говоришь, если решаешь все ты? И врешь всегда тоже одна. Не хочу говорить. Уйди от меня. – Она посмотрела на ошарашенную Галю, пытавшуюся что-то возразить. – Я не хочу больше тебя видеть!

Улеглось. Как-то день за днем, день за днем, и забылось, или простилось, или просто ее отпустило. Она общается с мамой. Разговаривает, помогает, слушает, только ниточки какой-то, которая раньше была между ними, уже нет, да, может, и не будет. Думая об этом, Василиса ощущала себя клубком, который отмотали от большого мотка пряжи и перерезали нитку, связывающую с ним, и теперь клубок вынужден был катиться по свету сам по себе.

Так она рыдала и болела почти месяц, опустошая себя, смакуя свое горе, наслаждаясь им, погружаясь в него все глубже и глубже. Разрешила себе страдать. Сны, так похожие на явь, сводили ее с ума; просыпаясь, она долгое время находилась во власти событий, которые так ярко и живо только что прожила, стремясь при этом скорее уснуть вновь, чтобы очутиться в том, другом мире, где было солнечно и где она была счастлива…