Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 89 – Ольга Дашкова

Его лицо – смесь тревоги и раздражения. Волосы мокрые, куртка тоже, но он смотрит на меня так, будто я только что совершила преступление. Хочу что-то сказать, но горло сжато как в тисках.

Он пихает мне в руки кружку с чаем, горячая керамика обжигает пальцы, я вздрагиваю. Это первое, что я чувствую за последние часы. Тепло. Оно чужое, но реальное.

– Пей, – говорит Максим, голос почти грубый. – Ты выглядишь как призрак. Что с тобой, Саша?

Качаю головой, пожимаю плечами, не в силах ответить. Чай пахнет мятой, но я не могу пить. Руки дрожат, кружка едва не падает. Максим хмурится, наклоняется ближе, в его глазах нет той дерзости, которую я помню.

Он выглядит… обеспокоенным. И это странно. После той ночи, когда Егор разбил ему лицо, я думала, он ненавидит меня. Но он здесь, сидит напротив, и я не понимаю почему.

– Саша, – он понижает голос, и в нем появляется что-то мягкое, почти нежное, – говори. Что случилось? Ты чуть под машину не попала.

Открываю рот, но слова не идут.

Вместо этого слезы снова текут, горячие, неудержимые. Я прячу лицо в ладонях, кружка дрожит в руках, слышу, как она стукается о стол. Максим молчит, но я чувствую его взгляд. Он не уходит, просто ждет. И это ломает меня еще больше.

– Егор, – наконец выдавливаю я, сердце сжимается, как будто я снова вижу Вику, держащую его за руку. – Он… он в больнице. Была авария. И Вика… она… она ждет от него ребенка.

Максим замирает. Его брови поднимаются, но он не перебивает. Я рассказываю сбивчиво, путано, через слезы. Про Егора, про нашу любовь, про то, как Вика смотрела на меня в палате, как будто я мусор под ее ногами.

Про ее слова, что я никто, что я должна уйти. И я плачу, потому что не могу остановиться. Потому что это мояпервая боль, моя боль, и моя жизнь рушится прямо сейчас.

Максим слушает, не отводя глаз. Потом тянется через стол, забирает кружку из моих дрожащих рук и ставит ее на стол. Пальцы касаются моих, и я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

Его тепло – не такое, как у Егора, но оно есть. Оно реальное. И я цепляюсь за него, как утопающий за соломинку.

– Саша, – говорит он тихо, и в его голосе нет осуждения, – ты не должна это терпеть. Ты не должна ломать себя из-за него. Или из-за нее.

Качаю головой, слезы капают на стол. Я хочу сказать, что люблю Егора, что не могу без него, что он – мой воздух, мой свет. Но слова Вики эхом звучат в голове: «Ты никто».

Понимаю, что она права. Я не могу бороться с ней. Не могу бороться с ребенком, которого она носит, не могу лишить его отца. Не могу разрушить жизнь Егора. Но как жить без него? Как дышать, когда каждый вдох – это боль?

– Я не знаю как, – шепчу, мой голос ломается. – Я не знаю, как жить без него. Но я должна… должна уйти. Ради него.

Максим смотрит, в его глазах мелькает что-то, чего я не понимаю. Жалость? Гнев? Или что-то еще? Он наклоняется ближе, голос становится тверже.

– Ты не должна ломать себя ради кого-то, кто этого не ценит. Ты сильнее, чем думаешь, Саша. И ты заслуживаешь большего.

Хочу возразить, но не могу. Его слова – как зеркало, в котором я вижу себя: раздавленную, сломанную, но все еще живую.

Понимаю, что должна переключиться. Должна заменить эту боль другим чувством. Не любовью, нет. Не сейчас. Но чем-то, что поможет мне дышать.

Беру кружку, делаю глоток чая. Он обжигает горло, но это хорошо. Это реально. Это не Егор, не Вика, не эта боль, которая разрывает меня на части.