Книга В постели с бандитом, страница 14 – Ая Кучер

Но тогда, в ту ночь, когда в ординаторскую вошёл отец Мансура, всё перевернулось.

— Фройляйн Тамила, — сказал он по-немецки, с тем самым акцентом, который резал слух. — Вы — та, кто ближе всех к нему. Вы обязаны помочь.

Я не была ни врачом, ни медсестрой в классическом смысле. Среднее звено — помощница по уходу и наблюдению, между младшей сестрой и дипломированной медсестрой.

Моя работа была не лечить, а следить: измерять давление, подменять капельницы, успокаивать пациентов, помогать врачам.

В Австрии нас учили быть терпеливыми. Невозмутимыми. А я тогда дрожала так, что ни глаза, ни руки не слушались.

Я хотела отказаться. Клянусь, хотела. Пальцы тряслись, язык прилипал к нёбу.

Но выхода у меня не было.

— Твой отец меня обманул, — произношу я. — Или нет… Я не знаю. Он сказал… Что я обязана это делать. Что ты сорвался. Что я должна помочь.

Мансур не двигается. Только смотрит. Этот взгляд прожигает, заставляет пересыхать во рту.

Я втягиваю воздух, и сразу вспоминаю, как было тогда.

Как внутри всё скручивало от мысли, что мужчина, которого я… К которому я…

Что Мансур снова вляпался в зависимость.

Я ведь не знала его в плохом состоянии. Не видела. Когда Мансур приехал в клинику — меня ещё не пускали никуда.

Я пришлатуда едва ли не санитаркой. Низшая позиция среди всех, пока я получала хоть какое-то базовое медицинское образование.

Лишь после трёх лет меня начали пускать в «закрытое крыло».

Там лежали «особые» пациенты — состоятельные, влиятельные, нуждающиеся не просто в лечении, а в тишине, покое и анонимности.

Там не говорили «больные». Там говорили гости.

И среди них был Мансур.

Я тогда ещё не знала, кто он. Не знала фамилии, только номер палаты — 212.

Я всегда любила зеркальные цифры. Насколько удивительно, что и обитателя той палаты не смогла не полюбить?

Мансур появлялся редко, всегда с охраной. Я замечала его мельком, в коридоре, когда приносила препараты или отчёт.

Когда я впервые столкнулась с ним прямо — он уже заканчивал лечение. И выглядел чертовски здоровым. Собранным. Уверенным.

Тем, от кого трудно отвести глаза.

Он не просто красив — он был таким, от кого в груди становилось тесно.

Мужчина, от которого тянуло опасностью и теплом одновременно.

Помню, как сердце дрогнуло, когда он впервые улыбнулся. Не широко — чуть заметно, одним уголком губ.

Но этого хватило, чтобы всё внутри поплыло.

Фрау Мюллер всегда предупреждала:

«Не смейте сближаться с пациентами. Ни взглядом, ни словом, ни мыслью. Профессионализм — это броня».

А я сняла броню.

И влипла.

Каждое дежурство, когда знала, что он в палате — сердце било чаще.

Каждая улыбка — как электрический разряд.

Он умел говорить. Не громко, не с пафосом, а будто специально подбирал слова, чтобы они заползали под кожу.

Я понимала, что если фрау Мюллер узнает — она убьёт меня.

Но я готова была рискнуть. Рискнуть всем.

А потом всё рухнуло. Заявление отца Мансура и пустота в груди.

Я не поверила. Не могла.

Я видела, как Мансур уходил из клиники — высокий, сильный, здоровый.

Я верила, что он справился. Что он победил. Что я помогла, пусть капелькой.

«Людям мы верим. Пациентам — никогда».

И я понимала, что могу ошибиться. Что должна помочь, проверить…

Что должна помочь Мансуру, даже ценой предательства.

— Я хотела тебе помочь, — шепчу я. — Мансур, я…