Книга В постели с бандитом, страница 13 – Ая Кучер

Это опасная игра. Я чувствую это в каждой мышце — каждое слово может обернуться топором.

Но мне нужно знать срок! Нужно понимать, когда я смогу вернуться к…

— Опасная тактика, — говорит Мансур спокойно. — Лучше не зли меня, девочка.

— Я не злюсь, — сиплю я. — Просто я не понимаю. Мне нужно знать хоть что-то. Сколько ты собираешься держать меня здесь? Мне нужно вернуться.

— Чего не понимаешь? Ты ещё не дошла до сути? Я решу сам, когда закончится этот спектакль. Не выпущу, пока сам не решу.

Его слова — как приговор: коротко, просто и окончательно. Он не расписывает план, не даёт расписания.

Меня охватывает паника, горячая и тупая. Внутри всё будто натянуто до предела.

— Пожалуйста, — говорю тихо. — Даже один ориентир. День, неделя… Я должна планировать. Люди ждут меня. Если ты хочешь, чтобы я осталась — скажи это. Но скажи честно.

Его глаза задерживаются на мне. По ним легко читать: он оценил, взвесил, и ему нет дела до моей просьбы.

И в этом безразличии столько власти, что мне становится ещё хуже. Наконец он отводит взгляд и произносит медленно, без спешки:

— Слушай внимательно. Я не даю расписаний. Я не работаю по часам. Ты будешь здесь, пока я сам не решу, что так должно быть иначе. Поняла?

Словно холодной ладонью похолодело всё внутри. Ответ — короткий, окончательный.

Не слово «навсегда», но смысл тот же: в его руках теперь не только моё тело, но и мой счётчик времени. Нет календаря, нет рамок, только его воля.

Я ощущаю, как моя надежда горит и гаснет. Вместо этого остаётся стальной фактичный ужас.

И в этот момент страх постепенно уступает место холодной гидре рациональности: если я не могу изменить условия — надо менять стратегию.

Если Мансур не даст сроков — нужно взять их по частям: информацию о паттернах охраны, о распорядке, о слабых местах в его доме.

Любая мелочь — и она станет моим инструментом.

Я сглатываю, пробую ощутить себя не жертвой, а человеком, который ещё что-то может сделать.

— Я не хотела тебя предавать! — выдыхаю. — И ты это знаешь. Тогда, в больнице… У меня правда не было выхода! Твой отец приказал…

— А ты послушно выполнила его приказ! — рявкает Мансур.

Звук его голоса ударяет, как выстрел. Я вздрагиваю всем телом, будто волна прошла сквозь позвоночник.

Его лицо меняется на глазах. Маска спокойствия трескается, будто фарфор под давлением.

По скулам проходит резкаялиния, желваки двигаются, будто он сжимает зубы так сильно, что кость вот-вот треснет. Вены на шее проступают, будто чёрные линии гнева.

Глаза — тёмные, как нефть, но теперь в них бурлит. Взгляд — не просто злой, он живой, слишком настоящий.

Мгновенно ясно, что за этой сдержанностью всегда кипел вулкан.

Я не могу отвести глаз. Это уже не тот человек, что говорил холодно и сдержанно. Это зверь, которому сорвали намордник.

Внутри всё переворачивается. Живот сжимается в ком, ладони леденеют. Я чувствую дрожь, такую настоящую, что мышцы будто отказываются слушаться.

— Говорят, что врач всегда действует в лучших интересах пациента… — рычит он, явно стараясь держать себя в руках.

— Я не была твоим врачом! — вскрикиваю. — Я даже медсестрой полноценной не была! Я помогала… И мне приказали… Я боялась за свою жизнь!

— Ты не того боялась, Мили.

И я знаю — правда. Самая горькая, самая мерзкая.

Я боялась его отца. А нужно было опасаться человека, чьи поцелуи мне когда-то казались самыми сладкими.