Книга В постели с бандитом, страница 54 – Ая Кучер

Я вздыхаю. Сжимаюсь под его взглядом. Он не давит, но вопрос слишкомличный.

И плевать, что мы только что переспали. Плевать, что я лежу перед ним обнажённой, растрёпанной.

Это — другое. Это кожа. Плоть. Это телесное.

А душа — она не такая. Она тонкая. Хрупкая. И открыть её, показать — страшно. Потому что Мансур может не просто увидеть, а разрушить. Раздавить.

— Ну… — медленно начинаю, выводя пальцем невидимые узоры на ковре. — Мне нравилось рисовать.

— Это я помню, — Мансур кивает. — Вечно с блокнотом таскалась.

— Это был скетчбук! Но да. Я всегда любила рисовать. Всегда. Только на этом карьеру не построишь. И не заработаешь особо. Поэтому…

Я дёргаю плечом неловко. Словно только что рассказала секрет, а теперь жду, что надо мной засмеются.

Хочется сменить тему, прикрыть этот разговор. Чтобы не получить неприятные слова в ответ.

Мне неловко. Очень. Но я всё равно сказала. И почему-то — это кажется важным.

— Сафия тоже любит рисовать, — бросает Мансур, прикрыв глаза. — Только есть чуйка, что ей эту карьеру выстроят легко.

— Сафия? — теряюсь. — Ох. Та девочка, которая оказалась не твоей дочерью?

— Да.

— И ты уверен в этом? Ну, что её родители…

— Её родители всё нахер взорвут, но дадут лучшее для малышки. Я думал, Варвар — пиздец какой опасный, но его кроха оказалась не хуже. Избалуют её. И это хорошо. Я бы баловал.

Он говорит это спокойно, почти бездумно. Как будто бросает слова в потолок. Но каждое его слово отзывается во мне стуком.

Что-то сжимается внутри. От того, с какой теплотой он говорит о малышке. Как будто не отпустил. Как будто всё ещё считает частью себя.

Меня это выбивает. Я смотрю на него, и всё внутри ноет. Низко. Тонко. Бесшумно. Потому что понимаю — он мог бы быть хорошим отцом.

Это удивляет. До глубины. Я никогда не думала, что Мансур может быть папой. Представляла его жестоким диктатором

Потому что в этом Мансуре — другом, тёплом, настоящем — есть то, чего я раньше не замечала. Чего не хотела видеть.

Тишина между нами растягивается, но в ней нет напряжения. Я лежу на боку, наблюдая за тем, как отражение огня играет на коже Мансура.

А внутри у меня — буря подо льдом. Внешне — тишина, ровное дыхание. А внутри душу терзают сомнения.

Я чувствую, как напряжён язык. Как будто на нём лежит груз. Секрет, который просится наружу.

Он царапает, давит, какбудто даже горло саднит. Я сжимаю губы, чтобы не сказать лишнего.

Чтобы не выплеснуть то, что должно оставаться при мне.

Но тяга поделиться — почти физическая. Как будто если я это скажу, мне станет легче.

Нет. Нельзя. Это опасно. Это закончится болью. Мансур не должен знать. Он не должен быть ближе.

Но при этом…

— Мансур, — зову я тихо, почти шёпотом.

— Я подумаю, — произносит он, не открывая глаз.

— А? Что?

— О твоей просьбе. Дать тебе выходной. Посмотрим, как ты будешь себя вести. Но я подумаю.

Я чувствую себя странно. Странно хорошо. Необычно. Словно всё вокруг на мгновение перестало давить.

Как минимум потому, что Мансур не закопал меня где-то в саду. Не пытал. Не выкручивал суставы и не душил, как я ожидала.

Я столько времени жила в ожидании удара. После каждого своего слова, после взгляда, после любого неправильного движения.

Потому что отец Мансура рассказывал совсем другое. Он говорил, что Мансур — зверь. Убийца. Нечеловек. Что в нём нет ничего живого, кроме голода и ярости.