Книга В постели с бандитом, страница 63 – Ая Кучер

Хватаю её за локоть. Тяну за собой. Она пытается сопротивляться, но слабенько, без силы.

Я заталкиваю её на кухню. Оглядываюсь. Всё выискиваю. Я сканирую. Всё.

Зачем ты сюда сбежала, сука? Зачем всё бросила? Почему выбрала этот адрес?

Как же я её ненавижу. Как же она, блядь, достала.

Стоит тут, трясётся, глаза бегают, слова лепит — а у меня внутри всё гремит.

Вены гудят, будто в них не кровь, а кипящий свинец. Пальцы сжаты до хруста. Зубы — тоже.

Какая же ты, сука.

Я же, блядь, старался. Вытаскивал её на ебучую прогулку. Сдерживался, хотя каждая клетка внутри хотела прижать её к стене и сломать.

Готов был, мать его, весь магазин подарить — вон, бери, только будь рядом. Тольконе предавай.

А она?

Очередной нож. Ещё один, точно между рёбер. Сучка, как по учебнику. Мягко, нежно — и вот уже кровь.

— Кто ещё есть в квартире? — цежу.

— Никого! — всхлипывает она, срывается. — Давай уйдём. Ты… Ты сделаешь, что хочешь. Накажешь меня, и…

— Пиздеть ты так и не научилась.

И это, блядь, злит ещё сильнее. Не её страх. А вот это — манипуляция. Всё в ней бесит. Всё.

Этот дрожащий голос. Эти слёзы на краю ресниц. Эта покорность, блядь, наигранная. Эта попытка перекрыть разум еблём.

Ненависть бурлит. Её не унять. Она гремит в рёбрах, в горле, в груди. От неё болит кожа, ломит челюсть.

— Проверю сам, — бросаю.

— Нет! Стой!

Она выскакивает прямо передо мной, захлопывая дверь. Закрывает собой проход, вжимаясь в дерево.

Её лицо — плен эмоций. Глаза огромные, залитые страхом и слезой, брови сведены, как у животного, пойманного в капкан.

Губы — бледные, прикушены так, что на них видно белую полоску зубов. Плечи вздрагивают в рваных толчках.

Она смотрит прямо на меня — и в этом взгляде столько мольбы, что мне хочется одним жестом раздавить её упорство.

Ярость бьёт по лицу, проходит до кончиков пальцев и делает каждую клетку готовой к разрыву.

Меня тошнит от того, что она так легко вывернула ситуацию наизнанку: сначала дерзость побега, потом — слёзы у порога.

— Я тебя нахуй снесу с дороги, — рычу, нависая.

— Я виновата, — шепчет она. — Делай что хочешь. Наказывай. Я согласна. Но… Я соврала. Здесь моя семья. Не трогай их, пожалуйста. Давай просто уйдём. Как хочешь — заставь заплатить, но не нужно их трогать…

Её слова — как нож. Она сама подставляет меня под ответку: заставь заплатить.

Тамила всхлипывает. Губы дрожат, грудь ходуном. Руки тянутся к лицу, вытирают слёзы беспомощно.

Я стою над ней и ощущаю, как во мне возгорается новая, ещё более грязная ярость. Сука. Сама натворила, а теперь рыдает.

Что за шаблон у этих тварей? Сначала нож в спину, потом клятва покорности и слёзы как спасательный круг.

Это бесит.

Особенно то, что внутри что-то другое отзывается на её плач.

Где-то во мне, там, где обычно сидит железо моей жестокости, вдруг дёргается мускул, который помнит прикосновение старых, неразрешённых жалостей.

Это мерзко. Я подавляю это. Жёстко. Безжалостно. Жалость — это предатель:она размывает цель.

— Сопли утри, — рявкаю, голос срывается на металл. — Нехуй сырость разводить, если сама виновата.

— Виновата, — выдыхает она глухо. — Правда. Я… Что хочешь…

— Что хочу? — я усмехаюсь.

Звук получается хриплый, с надломом. Сдерживаюсь из последних сил.

Хватаю её за подбородок. Сильно. Пальцы впиваются в кожу, костяшки белеют, подушечки скользят по дрожащей челюсти.