Книга Клянусь, ты моя, страница 122 – Юлианна Орлова

А следом и голосовуха приходит от подруги Маши, и я практически умираю, млять, на этом месте.

В больнице. В больнице.

Мысли вращаются вихрем, превращая меня в пульсирующее мясо.

Мне кто-то что-то говорит, машет перед лицом руками, а я тупо пялюсь в смартфон и понимаю, что сейчас сдохну. Просто сдохну, блять.

Паника давит горло, и без промедления я ищу билеты в Германию прямо тут, под стенами СИЗО, в котором я провел хуево-кукуево времени.

Она в больнице, я жопой в дерьме, и завтра бой.

Срываюсь с места и бегу в сторону дороги ловить такси, билеты куплю в аэропорту.

— Влад! Что случилось?! — отец кричит, а я отмахиваюсь, уже садясь в первое попавшееся такси. Все разговоры потом.

Внутренности варятся в собственном соку, ребра ломает выпрыгивающее сердце. Мне страшно так, что я не сразу понимаю, как расплачиваться с таксистом,даже когда он дважды меня спрашивает и в итоге тормозит, догадываясь, что денег нет.

— Выходи! Я бесплатно не работаю!

— Я заплачу… картой… — злобно выплевываю, когда догоняю происходящее.

Смотался с павербанком Боди. Ладно, отдам при следующей встрече…

Покупаю билеты по космической цене, и спустя три часа я сажусь в самолет, бегло по телефону высказывая отцу причину скорого отъезда.

— Держи в курсе.

До самой Германии на мне нет лица. Только фраза стучит в голове…

“Она в больнице, состояние стабильно тяжелое. Как сможешь — приезжай, ты ей очень нужен”.

Она мне тоже очень нужна, нужнее, чем кислород. Весь рейс я провожу в судорожных попытках не сойти с ума и выпросить у богов всех религий только одного, здоровья для Златы.

Меня ломает и когда садимся, и когда я первым же делом еду в клинику. Ломает все время, даже дышать больно.

Себя ненавижу, за нее волнуюсь.

Я воняю и выгляжу не лучшим образом, возможно, смахиваю на бомжа, чуть более состоятельного, чем все окружающие могли бы подумать.

Евангелина не помню как по отчеству, меня замечает тут же, выходя из кабинета с папками наперевес.

— ГДЕ она? — мой окрик пугает людей, но сдерживаться трудно.

— Спокойной, соберись, — строго обрывает мои излияния и за плечо перехватывает. — Она спит, палата пять, иди туда и не вздумай разбудить, — строгость выражается и в мимике. В палате, хорошо, она в палате.

— Что с ней?

Евангелина останавливается, прищуривается и тяжело вздыхает.

— Ей нужно новое сердце, Влад. И нельзя волноваться, а она волновалась. Понимаешь?

Понимаю, что я говно.

Понимаю и ненавижу себя.

Так сильно, что от самого себя тошнит.

— Мы готовимся на завтра, а ты должен быть сильным, когда она проснется. Очень большой путь впереди, и ты должен быть максимально собранным.

Сильным и собранным говном. Мне сейчас мягко намекнули, что она перенервничала из-за меня. Уверен, что гребанная жёлтая пресса закрутила ситуацию и натянула сову на глобус.

Все было совсем не так, как там отобразили…

В палате я просто умираю, когда встречаю ее бледное личико. Подхожу на деревянных ногах. Несмело касаюсь ее руки.

Теряюсь. Страшно.

Мне снова страшно.

Целую в лоб, в губы и втягиваю ее волшебный аромат.

Вставляет и немного отпускает, но я ещё долгосижу возле ее кровати и гипнотизирую свою девочку.

Скучал адово. Чуть не сдох.

ВЛАД

Каким таким хером я умудрился уснуть? Наверное, последние дни меня вымотали так, что даже в неудобной позе и с бешено колотящимся сердцем я все-таки вырубился. ВСЕ ЕЩЕ ВОНЮЧИЙ.