Книга Клятва маркиза, страница 24 – Натали Карамель

Но самым ценным даром этих девяти дней стали вечера у костра. После той первой ночи, после леденящей душу истории Жана, прозвучавшей как погребальный звон, в отряде что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. На второй вечер, когда тени от пляшущего огня ложились на суровые лица моих товарищей, Тибаль повернул ко мне свою корявую физиономию: «Твоя очередь, принц. Что выгнало тебя из золоченой клетки прямиком в наши солдатские сапоги?»

Я не стал юлить. Рассказал о Елене. О ее печали, светившейся сквозь траурное облако. О черном платье, ставшем ее вторым именем. О том, как детское обожание переросло в безумную, всепоглощающую любовь. О ее мягком, но безжалостном отказе. О клятве, выжженной в сердце – стать мужчиной, достойным ее. Титула я не назвал, но по внезапной тишине, по взглядам, скользнувшим по моим слишком ухоженным (уже не таким!) рукам, понял – они просекли суть. В моих словах звенела боль отвергнутого юнца и гулкая пустота, которую я пытался заполнить стальной решимостью. Когда я замолчал, единственным звуком было потрескивание дров.

На третий вечер очередь дошла до Тибаля. Он сидел, обхватив колени, лицо его в тени казалось вырубленным топором из векового дуба. «Родители – чума. Мне восемнадцать. Оставили на мне брата. Луи. Ему... десять.» Он замолчал надолго, глотая ком в горле. «Я... тянул лямку. Работал как проклятый, чтоб он не голодал, не шарился по помойкам. Но оставлял одного. Часто. Надолго.»Голос его стал глуше. «Он... был слабеньким. Часто хворал. Простуда, кашель... Но тот раз...» Тибаль резко сглотнул, отвернулся к огню. «Вернулся – а он горит. В жару. Дышал, как разорванные мехи. Лекарь пришел поздно... Сказал, воспаление легких. Забрало его за три дня. Сперва дышать не мог... потом... перестал.» Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. «Если бы не это... ему бы сейчас твои года, Шарль. И глаза... такие же ясные, наивные.» Больше он не сказал ни слова. Но тяжесть этой вины – вины выжившего, вины недоглядевшего – висела в воздухе тяжелее свинца.

«Черт возьми,» – пробормотал Пьер, впервые нарушив молчание не по делу. – «А я ныл из-за карточных долгов...»

Четвертый вечер был вечером Люка. Его обычно молчаливый голос звучал глухо, словно из колодца: «Был друг. С малых лет. Антуан. Шустрый, огненный. Всегда первым лез, верил, что умеет летать... Полез на крышу старого амбара, крича, что сейчас прыгнет дальше всех. Я стоял внизу... и ржал. Дразнил его. А он... оступился. Шею...» Люк резко махнул рукой. «На моих глазах.» Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. «Ты... напоминаешь его. Особенно когда задираешь нос или улыбаешься. До того дня.»

Пьер, на пятый вечер, лишь пожал свои могучие плечи. «А я? Просто дурак. Доверился. Друг, блин. А он... с общинной казной – бац, и нету. А меня подставил по уши. Чуть не повесили добрые соседи. Пришлось драпать в ночи. Армия – хоть крыша над башкой, да паек.» Он был простым, душевным бугаем, без бездонной трагедии в глазах, но с открытой, как амбарные ворота, душой.

И тогда до меня дошло. Мне чертовски повезло. Это не просто отряд. Это – семья. Семья, сколоченная гвоздями из боли и потерь. Каждый из этих обветренных, грубых мужчин видел во мне того, кого не уберег: Жан – своих погибших сыновей, Николя и Мишеля; Люк – друга Антуана; Тибаль – брата Луи. Даже Пьер, без личной пропасти горя, опекал меня по-братски, видя просто неопытного юнца, которому надо подсказать. Они учили меня не из приказа, а потому что я стал для них живым шансом. Шансом хоть как-то загладить вину перед теми, кого потеряли.