Книга Одинокая ласточка, страница 160 – Чжан Лин

Приходя, А-янь трижды легонько стучала по оконному стеклу, один раз медленно и два раза коротко, как мы с ней условились, после чего я поднимал бамбуковую шторку и открывал окно. Она передавала мне кастрюлю с едой и ведро колодезной воды. Еды, которую она приносила каждый день, хватало на завтрак, обед и ужин, а вода предназначалась не только для умывания и полоскания рта, но и для охлаждения недоеденного: на улице становилось все жарче, пища могла испортиться за ночь.

Я не видел, что происходило в передней части дома, зато я мог это слышать. Кроме пациентов, к А-янь заглядывали женщины с детьми на руках – просто поболтать. В деревне жизнь скучная, однообразная; когда у женщин находилось свободное время, они шли к А-янь, усаживались, смотрели, как она принимает больных, делились домашними новостями – все лучше, чем сидеть на кухне у свекрови под носом. Говорили обычно гостьи, А-янь молча слушала, изредка смеялась или вставляла пару слов. Я с изумлением обнаружил, что А-янь, которая покинула Сышиибу пять-шесть лет назад и только недавно вернулась, уже завоевала доверие этих женщин. Они будто бы закрыли глаза и на то, что ее тогда обесчестили японцы, и на ее пригульного ребенка, который не знает имени отца, они уже не помнили, как они сами были к ней когда-то жестоки.

По словам моей мамы, на второй день, как А-янь поселилась в Сышиибу, у ее ворот появилась та самая табличка про “доктора Яо”. Поначалу никто не верил и никто к ней не заходил. Позже один ребенок заболел лихорадкой, и сколько бы его ни таскали по лекарям, сколько бы ни поили отварами, все было впустую. Видя, что сын еле дышит, родители от безысходности принесли его к А-янь. Та лишь достала из склянки с какими-то иностранными письменами пару-тройку белых шариков мельче гороха, велела их проглотить, и лихорадка неожиданно отступила. После этого А-янь признали искусной целительницей.

Перед отъездом пастор Билли оставил ей сумму, которой хватило бы на несколько лет, А-янь добавила к ней выручку с продажи чайной плантации, а затем нашла кого-то, кто на черном рынке обменял ее деньги на американские доллары. Она далеко не бедствовала. Табличку о приеме больных она поставила с другой целью. У нее не было четких расценок, оплата лечения была добровольной, самое большое, что она могла запросить, это покрыть себестоимость западного лекарства. Поэтому к дверям А-янь то и дело подкладывали мешок шлифованного риса, узелок с куриными яйцами, корзину свежих овощей и фруктов, даже потроха, которые остались после убоя свиней. Своим мастерством А-янь мало-помалу покоряла сердца деревенских женщин, добиваясь, чтобы они запомнили ее добро и забыли о ее дурной славе. Причем только женщин, мужчины ее не интересовали – она понимала, что на мужчин повлияют их жены. У того, кто покорит жену, все семейство, включая кур, собак, мулов и лошадей, будет в кармане.

А-янь незаметно завоевывала людские сердца, чтобы у А-мэй в будущем была твердая опора под ногами. Эта самая опора стала потом и моим спасением. Однажды я не сдержал восхищенного вздоха: как это А-янь ухитрялась столь ловко маневрировать в самой грязной, вязкой трясине? А-янь тогда бросила одну фразу.

– Взялся за чужую болячку – считай, схватил человека за пятку, больше он тебя не лягнет, – сказала она.