Книга Эксклюзивные права на тело, страница 64 – Саша Кей

— За меня? — поразилась я.

Да я была самая домашняя девочка на районе.

— Эмма. Поздний апрель, уже темно, парень с распоротым боком, прислонившийся в покосившей низкой ограде палисадника… — перечисляет Яр, и меня прошибает озноб.

Я неосознанно впиваюсь ногтями в бок Корельского, грозя нанести ему новую травму, но не обращаю на это внимания.

— Сейчас миленький, хороший мой… Сейчас… Где …? — я реву с подвывом. Мне страшно.

— Бок, — хрипит парень. — Больно…

— Скорую… Я сейчас… — я дрожащими пальцами набираю экстренный вызов.

И мне кажется, я схожу с ума, слушая гудки дозвона. А после истеричного разговора с оператором и его холодного бесчувственного «ждите», я впадаю в истерику.

Единственное, что крутится в голове: это слова о том, что надо зажать рану, и что нужно постараться не дать парню отключиться, чтобы он мог рассказать медикам скорой помощи о ранении.

И я тараторю, как заведенная. Сердце колотится так сильно, что меня тошнит.

Я стараюсь не смотреть на руки, обагренные теплой кровью. И давлю, давлю…

Я задираю лицо к небу и разглядываю чернь, лишенную звезд. Несу какую-то ересь, заставляя парня меня слушать. Я рассказываю ему про себя, про учебу, какие-то факты из мира животных… Становится холоднее, мне страшно, что скорая никогда не приедет.

И когда парень заваливается на бок, я сажусь рядом с ним в асфальтную пыль, укладываю его голову себе на колени и продолжаю свой панический монолог.

Меня трясет, я не смотрю в лицо своему найденышу, потому что боюсь не увидеть на нем признаков жизни. А так… пока он теплый, еще есть надежда.

Парень отключается до приезда скорой, сказать медикам мне нечего, кроме того, что он жаловался только на бок, хотя у него расцвечено кровоподтеками лицо и костяшки сбиты.

Я хотела потом позвонить в больницу, чтобы узнать, обошлось ли.

Даже у врачей спросила, куда его повезут.

Но мне было очень страшно узнать, что парень мог не выжить. Я бы винила себя, что чего-то не сделала, не оказала нужную помощь…

Да и после того, как вернулась домой, я молчала несколько суток.

Наговорилась.

— Так это был ты? — сдавленно спрашиваю я, вынырнув из кошмарных воспоминаний и слизывая соленые слезы, попавшие на губы.

Вместо ответа я получаю еще один поцелуй в висок.

— Ты выжил… — бормочу я, уткнувшись ему в грудь горячечным лбом. — Выжил. Господи, слава богу…

Слава богу, на мне нет вины.

— Выжил, Эмма. Я очень хорошо помню твое лицо на фоне темного неба. Почти ангел. Ты сидела надо мной, плакала и рассказывала что-то. Тогда я не вникал в смысл слов, просто вслушивался в голос. Правда, когда я очухался в больнице, оказалось, что я помню все. Первой мыслью было поблагодарить тебя, но ее почти сразу заменила другая, на которой меня нехило заклинило. Мне нужно было тебя присвоить.

Последнее предложение Корельский произносит жестко, ни капли не извиняясь за собственнический порыв.

Но возмущение во мне всколыхивается лишь слабой волной. Я не желаю быть ни чьей вещью, даже ценной, но сейчас меня волнует совсем другое, и я не хочу, чтобы из-за моих упреков исповедь Яра остановилась.

— Судя по фотографиям в той комнате, — осторожно подбираю слова, — ты меня все-таки нашел. Но благодарить не пришел…

Повозившись, Яр устраивается поудобнее и, прежде чем объясниться, смыкает вокруг меня руки, будто от услышанного я могу убежать.