Книга Отказ не принимается, страница 104 – Саша Кей

Я представляю, как Виктора со страху обоссывает грозный той-терьер из породы волкодавов. У меня вырывается нервный смешок.

— Тронь! У тебя есть шанс насладиться моим унижением, не упусти! — рычит из-за двери неугомонный Воронцов.

Очень хочется ответить, что это только он наслаждается чужим унижением, но, во-первых, Виктор меня все равно не услышит, а во-вторых, мне становится любопытно.

Что именно считает Виктор унижением.

Но я бы не открыла ему все равно, если бы не стечение обстоятельств.

Точнее, двух факторов.

Первым становится голос другой соседки, пытающейся призвать Воронцова к порядку. У нее грудничок спит, и она пытается урезонить буйного товарища, чтобы она могла уложить ребенка.

А вторым — осознание, что скоро, мама приведет Тимку из садика, а с Виктора действительно станется торчать под дверью до победного.

Потянув еще пару минут в надежде, что Воронцову все-таки наскучит ломиться туда, где его никто не ждет, я все же открываю дверь.

Взъерошенный Виктор внедряется в прихожую быстрее, чем я успеваю сказать ему, что разговаривать я с ним не готова. Видимо, стоит завести цепочку на двери.

— Варя… — с горящими глазами он протягивает ко мне руки.

С неожиданной для своего разбитого состояния ловкостью я уворачиваюсь.

— Не трогайте меня, — выдавливаю я сиплым шепотом.

Воронцов хмурится:

— Ты заболела? — и снова тянется ко мне.

Отшатываюсь. Да что ж он с руками сладить не может!

— Это вас не касается, — хриплю я. — Но да, я плохо себя чувствую. Не надо усугублять мое состояние…

Виктор мрачнеет.

— Варя, я идиот, — признается он в том, о чем я и так знаю. — Прости меня…

Новая волна гнева поднимается во мне.

— Извинения вы считаете унижением, да, Виктор Андреевич? — язвлю я, если так можно назвать мое шипение. — Они не приняты. Всего недоброго.

Я указываю ему на дверь.

— Варя, выслушай…

Теперь я должна его слушать?

Складываю руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что мне не интересны разговоры с ним.

Но от следующей фразы в груди все обрывается, и меня бросает в пот.

— Я тебяне уволю. И ты останешься со мной. Варя, нам нужнопоговорить. Я все знаю.

Мне хочется малодушно упасть в обморок.

— Все знаете? Отлично вам в дневник поставит моя соседка с собакой. Она как раз работает в школе.

— Варя, мне не нравится, как ты выглядишь, — продолжает хмуриться Воронцов. — Ты бледная и хрипишь.

— А мне не нравитесь вы у меня в квартире, но все коту масленица, правда? — огрызаюсь я, лихорадочно просчитывая в голове, мог ли Виктор узнать, что Тимка сын его брата.

— Варь, не надо так. Я…

— То есть вам меня шлюхой называть можно, а мне вам не радоваться — нет? — изумляюсь я такой наглости.

— Я такого не говорил.

— Но вели себя соответствующе. А теперь «прости-извини», дай обниму, и я должна утереться? — завожусь я.

— Варь, я уже признал, что идиот. Я не хотел…

Но меня уже несет. От гнева и от страха сразу.

— Не хотел, но сделал. Поступки говорят, сами за себя.

Теперь вскипает Воронцов непонятно с чего.

— Да вот на поступки ты ни хрена не смотришь! Тебе слова нужны! И я пытаюсь их сказать, но ты уперлась, как баран! Варя! Дай договорить, прежде чем казнить!

Отворачиваюсь от него.

Он еще и орет.

Ну если, верить Екатерине, то кричит Виктор, когда нервничает.

Это хорошо. Ему полезно. Отольются кошке мышкины слезки.