Книга Отказ не принимается, страница 107 – Саша Кей

Мне очень стыдно.

Потому что я была рада его видеть.

Наконец напившись противной теплой кипяченой воды, которая по ощущениям не только не утоляет жажду, но и усиливает ее.

Удивительно, полезно пить теплую, а приятно — холодную.

С этой гениальной мыслью я добираюсь обратно до постели и, поплотнее завернувшись в шаль, отрубаюсь без задних ног.

Облегчение от того, что Воронцов не знает всей правды, перевешивает стресс, и сплю о тех пор, пока меня не начинает тормошить мама.

— Варь, Варя…

Я подрываюсь:

— А? Что? Вы уже пришли? Там гречка на плите… с подливой… Сейчас погрею…

— Да успокойся, — тормозит меня она. — Мы давно пришли и уже поели, и чай попили, и динозавров искупали…

Сажусь на постели, тру лицо и смотрю за окно.

Темно.

— А сколько сейчас?

— Десять вечера, тебе надо переодеться. Ты вся взмокла. Иди, а я пока комнату проветрю.

Плетусь на кухню и встаю как вкопанная на ее пороге.

Первая мысль — половину всего этого Тимке нельзя!

— Мам! — зову я, выходит не очень громко, но меня слышат.

— Чего мамкаешь?

— Ты зачем столько всего накупила? Тимоха пойдет сыпью…

— Это не я. Это какой-то хлопец в кожаной куртке привез. Сказал, что адресом не промахнулся. Там еще холодильник забит. Так что, извини, гречки мы поели чуть-чуть. А так всего понадкусывали. А тебе я заварила какую-то штуку — замороженный чай. Состав идеален для твоего состояния. Там и лимон, и имбирь, и мед, а чаю нету, — хихикает она.

Пазл в голове складывается довольно быстро.

Воронцов.

— Ничего не хочешь рассказать? — любопытствует мама, а я вздрагиваю. Напоминает вопрос Раевского, и я точно так же не хочу на него отвечать.

— Не о чем рассказывать, — делано безразлично пожимаю плечами я, но застываю над коробочкой с клубникой. Свежая ягода в это время года… И пахнет так, что рот наполняется слюной. Почти как летняя.

Мама просекает, что я увидела свою любимую клубнику:

— Я помыла, жуй давай. Тимке дала пять штучек только и таблетку. Но он еще апельсинов нарезался. Все равно завтра будет чесаться.

Мне ужасно стыдно доедать клубнику без Тимки, но ему и правда нельзя. Пусть уж лучше глаза не мозолит.

— И жижу эту из графина пей. И переодевайся, только в спальне я минут через десять окно закрою.

Мама отвлекается на зов Тимошки, а я сижу и тупо не могу оторватьвзгляда от объеденных плодоножек клубники. Потом собираюсь духом и заглядываю в холодильник.

Господи! Виктор решил, что мы бедствуем, что ли?

Нам этого за две недели не съесть.

Особенно меня ужасает огромная туша на вид горбуши. На ее фоне стопки сыров и баночек с деликатесами просто теряются.

— Ты мне на рыбу глаз не клади, — ворчит вернувшаяся мама. — Я уже решила, что на уху, что на стейк, что засолить…

Брр-р… Ненавижу разделывать рыбу.

Я ее и пальцем не трону.

— Ты переоденешься или нет? — гонит меня мама. — И там тебе еще прислали. На ключнице лежит.

Действительно.

Лежит.

Точнее, лежат.

Пушистые мягкие носочки. Розовые с белым котиком на щиколотке.

В носу засвербело, и захотелось реветь, когда, нащупав в одном носке шуршащее, я достаю записку. Детский корявый почерк, текст явно перерисован со взрослого, потому что буквы «в» и «р» смотрят в разные стороны. «Выздоравливай, Варя».

Гад.

Ну какой гад.

Все-таки шмыгаю носом.

Переодевшись и все же натянув носки, я пью лимонно-имбирно-медовое нечто и думаю тяжелую думу.