Книга Башня времен. Заброска в советское детство, страница 67 – Анджей Б., Лев Светлов

— А он не просто так! — раздался звонкий голос Воробья. — Он из каратэ, из секции! Куку-Шанхай, слышали? Так что: не дай бог!.. Вам тут повезло! Повезло вам!..

Тут Жека смог, наконец, его угомонить и впихнуть на велосипедное сиденье.

Растолкав велик с пытающимся выкрикнуть что-нибудь ещё Воробьём, Жека запрыгнул на багажник и свирепо зашипел в воробейскую спину:

— Крути, блин, педали, карате Куку-Шанхай!.. Погнали отсюда быстрее!

Потом, обернувшись, Жека подуспокоился: никто не собирался за ними гоняться. Дети куда-то попрятались, Вора Велосипедова тоже не было видно.

Только одинокий дедок глядел и глядел им вслед, выделяясь чёрным силуэтом на фоне угасающего костра. Жека подумал, не помахать ли ему на прощание рукой, и решил, что делать этого, пожалуй, не стоит.

***

Они на полном ходу свернули с цыганской улицы, пролетели через пустырь и по тёмной, хлещущей ветвями тропе углубились в ясеневую рощу. Там слезли с велосипеда и пошли пешком. Потом, дойдя до асфальтированной дороги, где иногда попадались и фонари, снова поехали.

За Жекиным «Салютом» к доброму дядьке-сторожу заходить не стали — поздно, завтра. И Жека ясно чувствовал, что делать это придётся уже не ему. О том, будет ли Жека-ребёнок помнить что-то о сегодняшних событиях и как их для себя объяснит, Жека решил не озабочиваться. Пусть Время, хвалёный всемогущий великан, само эти вопросы как-то урегулирует.

Воробей, пока шли пешком, всю дорогу гладил велосипед по сиденью, рулю и меховой раме. И без умолку рассказывал, как решил не дожидаться Жеку на остановке и пробрался кустарниками к месту главных событий. Как наблюдал оттуда за всем, как рванулся уже на помощь в критический момент, но не успел, да и страшно вообще-то было. Жека ни в чём товарища, конечно, не винил.

Они ступили на родную свою улицу и скоро уже пожали друг другу руки.

— Слышь, Жексон… Это самое, — пробормотал Воробей, клацая зачем-то велосипедным ручным тормозом. — В общем, спасибо тебе.

Жека, и так давно уже сам не свой, ощутил в горле знакомый комок.

— И тебе за всё спасибо, — буркнул он и поспешил поскорее отвернуться.

Потом, чуть отойдя, повернулся, конечно, обратно. Стоял, смотрел, как распахивает со скрипом калитку навстречу Воробью тёть Наташа, толстая и голосистая воробьёвская мама. Слушал, как выговаривает она Воробью за позднее возвращение. Воробей тащил во двор велосипед и негромко оправдывался.

— Прощай, прощай, друг, — прошептал Жека, развернулся и пошёл вниз по улице, уже не оглядываясь.

Он направлялся к своему двору. Там, Жека давно это чувствовал, его уже ждали.

Со столба у автобусной остановки тускло светил фонарь, в канаве стрекотали сверчки. А в тёмном пространстве у калитки прохаживался нетерпеливо, мерил сумрак под деревьями широкими своими шагами, задевал ветви массивной фигурой одному Жеке видимый исполин, темпоральный бетонный пионер.

***

Приходя в себя, путешественник во времени Жека Барсуков ещё не разлепляя веки почувствовал, где находится. И когда глаза его открылись, вид круглого стола, кресел и замерших в них четверых людей он встретил с пониманием. За окном было темно, там резко свистел ветер, что-то громыхало глухо и однообразно. Как-то слишком разгулялась там непогода, но Жека пока туда не смотрел.

Кажется, в этот раз Жека вернулся в Башню первым: остальные сидели с закрытыми глазами и дышали глубоко и ровно. У компьютерного человека Кости веки чуть подрагивали и выражение лица было открытое, почти детское. Акула, наоборот, и в бессознательном виде был сосредоточен и как будто чем-то недоволен. Николаич в своём флегматичном полноватом спокойствии напоминал восточного дремлющего будду. А лысый охранный Фёдор шевелил в гипнотическом сне щекой и собирался, видимо, вот-вот уже проснуться. Жека деликатно прикрыл глаза и дальше стал наблюдать из-под опущенных век.