Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 116 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— А ты бы сам попробовал, — буркнул я.

Афанасьев спустился следом, на ступеньках на минуту остановился, оглянулся назад.

— Так, казаки, — сказал он. — Сейчас едете на постоялый двор.

Он повернулся к Якову:

— Мальчишке нужно помыться, переодеться и поесть. Потом — ко мне. Адрес знаешь?

— Знаю, Андрей Павлович, — кивнул Яков. — К вечеру будем у вас.

— Буду ждать, — сухо сказал штабс-капитан. — Времени у нас немного.

Он уже сделал шаг к своему коню, а я поймал взгляд надзирателя, выглянувшего из дверей участка. Тот самый, что заводил меня в камеру. Он же, похоже, и пытался организовать расправу надо мной. В его глазах было любопытство и недовольство. Видать, у него тоже гешефт сорвался.

— Пошли, Гришка, — дернул меня за рукав Яков.

Пошли так пошли. Яков подхватил меня под локоть, будто боялся, что я сейчас возьму, да и свалю обратно в участок. Дошел до коновязи, рука ныла, но это были уже мелочи.

— Сядешь? — спросил Яков, кивая на коня.

— Куда денусь, — буркнул я, вскакивая в седло.

Тронулись. Я сунул руку в карман, на самом деле доставая из сундука свистульку в виде сокола. Убрал ее еще когда шли к участку, не хотелось, чтобы она пропала. Надел бечевку на шею. Свистулька легла на грудь, и я сразу почувствовал связь с соколом.

Где-то там, далеко от Ставрополя, был мой сапсан — Хан. Он занервничал: мы на такое время еще никогда не расставались. Даже без медитации понял, что он уже рвется сюда на всех порах.

Я послал ему образ: не лети сюда. В городе хищную птицу быстро заметят, а кто-нибудь и пальнуть может, если почует опасность. Он, слава богу, меня понял. В ответ пришло недовольство, похожее на хриплый клекот где-то в груди.

«Потерпи, Хан, — подумал я. — Не время сейчас».

— Ты чего там, в седле не усни, герой, — хмыкнул Яков, — упадешь — подымать не стану.

— Да не дождешься, — отозвался я и, наконец, вынырнул обратно в реальность.

— Яков Михалыч! — окликнул я казака.

— Ась?

— Давай в собор заглянем? — спросил я, сам от себя не ожидая.

Он чуть приподнял бровь, но кивнул:

— Добре, Гриша, поехали, — ответил он, не задумываясь, и отвернул в сторону.

В соборе было тихо, только свечипотрескивали. Я поставил одну — за упокой отца, погибшего на тракте. Вторую — за матушку с сестрёнками, за нашу Волынскую. Третью — о здравии живых.

Постоял немного, глядя на огоньки, и вдруг поймал себя на мысли, что здесь, пожалуй, самое спокойное место, где мне довелось побывать за последние месяцы.

— Не знаю, правильно ли я всё делаю, — шепнул я почти беззвучно, — но уж как умею.

Потом перекрестился и вышел из собора вместе с Михалычем.

На постоялом дворе пахло сеном, навозом, дымом и чем-то вкусным. В стороне топилась баня, Яков заранее об этом позаботился и попросил хозяина.

— Ну вот, сейчас тебя, казачонок, отмоем.

В предбаннике было тепло, шел пар из приоткрытой двери.

— Раздевайся, герой, — велел Яков, стягивая черкеску.

Разделся и оглядел себя — тело было в синяках и ссадинах, где-то кровь запеклась, где-то просто кожа содрана. Но восстановление уже шло полным ходом.

— Краше в гроб кладут, — резюмировал Яков, окинув меня взглядом.

— Ничего, на мне как на собаке все быстро заживает.

В парной было жарко. Я забрался на нижний полок.

— Дыши, — посоветовал Яков. — Только шибко не грейся, нам еще к Андрею Павловичу.