Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 78 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— Добре, внучек… Ох, хорошо… — только и мог выговорить он.

Когда жар стал нестерпимым, первым не выдержал Пронька:

— Все, я больше не могу! — рванул к выходу и с гиком сиганул в пруд.

Мы посмеялись и полезли следом. Резкая смена температуры будто ударила по всему телу, кожа покрылась мурашками. Пруд был ледяной, но после бани — самое оно. Я всплыл, отфыркиваясь, глотнул воздуха. На небе уже светились первые звезды. Голова была легкой и пустой — все заботы будто отползли куда-то прочь.

Вылезли, завернулись в холстины и уселись за стол на веранде, запалили керосиновую лампу. Сидор уже разливал пиво по кружкам.

— Ну, за баню, братцы! — Сказал Трофим.

— За баню, — хором ответили все.

Пиво оказалось с легкой горчинкой. Шло хорошо, особенно после пара. Я много не пил — возраст все-таки — перешел на холодный квас.

Взял кусок тарани — суховатая, жесткая, но соленая в меру. Трофим, обсасывая хвост леща, говорил:

— Вот это дело, братцы. Я прямо заново родился. Теперь, пока такую баню у себя не выстрою, спать не смогу.

Мы захохотали.

Посидели недолго. Поговорили про урожай, лошадей, охоту. Даже дед, обычно молчаливый, рассказал пару историй со службы.

Потом снова полезли в баню, но уже без сильного жара — просто посидеть, подышать. И снова — в пруд. Тело стало легким, будто всю накопившуюся с того дня, как я очнулся в графской усадьбе, усталость кто-то снял рукой.

«Вот ради таких моментов и стоит жить», — мелькнуло у меня в голове, когда я, сидя по шею в прохладной воде, смотрел на звезды.

* * *

На следующее утро я, как и договорились, встретился с Яковом у ручья. Пластун подошел к делу всерьез. Показывал, как перемещаться по лесу, по камням, по траве. Объяснял, как боковым зрением подмечать кочки, ветки, где ступать, а что обходить.

— Переноси вес плавно, как кошка. Во-от. Добре. Но еще трудиться и трудиться тебе, казачонок.

Я старался, но с первого раза многое не выходило. Ноги путались, ветки хрустели под сапогами. Яков только хмыкал:

— Не спеши. Терпение — первое дело пластуна.

Днем, возвращаясь домой, увидел у лавки Кострова группу людей. Офицеры о чем-то оживленно говорили с атаманом. Лещинский стоял поодаль — серый, вымотанный, зенки бегают. Он поймал мой взгляд, и в тот миг в его глазах мелькнула такая ненависть, что я сразу понял: нужно быть начеку.

К вечеру Захар принес весть: Лещинский исчез. Собрал пожитки, взял казенную лошадь и ушел по тракту.

— И не один, — добавил Захар. — У него, кажись, помощник объявился из Пятигорска. Атаман велел усилить дозоры.

Перед сном я еще раз проверил калитку, запер ее на щеколду. Сам лег в сенях, положил рядом револьвер. Спал чутко, просыпался от каждого шороха.

Под утро, когда небо только-только начало сереть, сквозь сон услышал, как тихо скрипнула калитка. Резко вскочил, схватил оружие и выскользнул во двор.

Тишина. Лишь ветер шевелил верхушки деревьев. Я шагнул к калитке — и вдруг почувствовал резкую, острую боль.

Успел только краем глаза заметить, как валюсь меж двух бочек. И в тот же миг сознание оборвалось.

Кто-то поглаживал меня по руке. Я открыл глаза рывком и увидел потолок, беленые стены нашей хаты. Пахло травами и чем-то терпким, аптечным. Это был наш дом. А рядом сидела Машенька с испуганными глазами. Живой, а это уже неплохо!