Книга Казачонок 1860. Том 2, страница 71 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Савелий сидел на корточках, прижимая Ваню к себе. У того лицо порозовело, дыхание стало глубже. Батя силком влил в него несколько глотков чаю.

— Ну что, дышит? — я присел рядом.

— Дышит, — Савелий кивнул, и глаза у него блеснули. — Григорий… как тебя по батюшке-то?

— Брось дурью маяться, не дорос еще, — усмехнулся я.

— Настя… Федя… — он оглядел остальных. — Вы как, детки?

— Уже теплее, батюшка… — призналась Настя.

Федя просто кивнул, кутаясь в одеяло.

— Потерпите, — сказал я. — Сейчас еще чайку сделаем — и вовсе добре будет, песни петь станем.

— Спаси Христос… дядь Гриша, — хрипло сказал Федя.

— Во славу Божию, Федя. Только в следующий раз давай без купаний, ладно?

Небо в этот день было серым и низким. И на этом фоне мелькнула знакомая точка. Я поднял голову. Хан шел над рекой, нервно нарезая круги. То поднимался выше, то проваливался почти до самой воды.

— Наш пострел везде поспел, — пробормотал я. — Разведчик, называется.

Сокол, наконец, резко взял к нам. Пара взмахов — и он уже тормозит над костром, ловя теплые струи воздуха. Хан сел прямо у моих ног.

Щелкнул клювом, глядя мне в глаза, и коротко, сердито крикнул.

— Сам ты дурень, — вздохнул я. — Видишь, живы все. Просто еще не до конца высохли.

Настя уставилась на сокола, забыв даже про кружку в руках.

— Это твой, дядь Гриша?

— Мой друг, — поправил я. — Хан его звать.

Я поймал себя на мысли, что уже давно не считаю его просто птицей, а настоящим другом. Сокол смотрел на детей так, будто тоже пересчитывал их по головам, проверяя, все ли на берег выбрались.

— Не укусит? — осторожно спросил Федя.

— Если будешь слушаться старших— не укусит, — серьезно сказал я. — А вот если нет…

Федя поспешно прижал кружку двумя руками и сделал глоток. Дети тихо захихикали. Хан, будто понимая, демонстративно отвернулся к реке и снова начал поводить головой, проверяя, не остался ли кто в воде.

— Ладно, Хан, — сказал я ему. — Будешь за старшего на охране. Гляди, чтобы на нас какие тати не вышли случаем. Нам сейчас еще этого не хватало.

Он дернул крыльями, видимо, соглашаясь. Я достал пару кусков мяса, и сокол начал с ними расправляться, не отходя далеко от костра, после чего взмыл в небо.

В голове вдруг всплыл вопрос, о котором я раньше как-то не задумывался: «А вдруг Хан улетит на зиму на юг? В таком случае останусь без разведчика. Сапсаны, вроде как, перелетают зимовать в более теплые края. Вопрос, как у него с этим будет остается пока открытым».

Я подкинул еще веток в костер, уселся рядом с детьми и Савелием, протянул руки к огню. Жар приятно обжег кожу.

Минут через тридцать у костра все более-менее согрелись. Дети перестали трястись, щеки у всех порозовели. Я допил свой чай, поднялся и потянулся.

— Ладно, отдых закончен, — сказал я. — Надо вас в дорогу собирать.

Савелий поднял голову. Вид у него был измученный, но уже осмысленный, не такой как поначалу.

— Прав, Григорий, ехать пора до дому.

— Только без геройства. Телегу бросаем.

Он дернулся — жалко, видать, станичнику добра было.

— Так там же пожитки…

— Бога благодари, Савелий, что дети живы и, надеюсь, не заболеют. Такое переохлаждение — не шутки. Грудную горячку вмиг подхватить можно. А после нее, думаю, и сам ведаешь, что бывает, — я кивнул на детей. — Остальное подождет. До станицы доберешься, казаков соберешь — и вытащите телегу уже завтра поутру.