Книга Жуков. Зимняя война, страница 125 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

— Продолжайте работу, товарищи. Надо налаживать жизнь в городе.

Я снова посмотрел в окно ратуши, на башне которой алым лепестком полоскалось знамя Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Победа. Она пахла не лавровым венком, а гарью, кровью и ледяным ветром с Финского залива.

И она была куплена дорогой ценой. И не потому, что «нам досталось», а потому что жизнь каждого красноармейца, санитарки, вытаскивающей раненых из-под огня — стоит так дорого, что не оценить в цифрах.

В конце концов, это единственный платежный документ, который принимает в расчет будущее. И теперь, с этим документом в руках, я должен был идти дальше. К новым, еще более жестоким боям.

К сожалению, переломить ход истории, даже зная, что произойдет дальше, нельзя, не пролив ни капли крови. И каждый следующий мой шаг может стоить еще больше. И что за спиной, кроме врага, всегда будут стоять тени тех, кто ждет твоей ошибки.

— Трофимов! — крикнул я, выходя из зала. — Готовь машину.

— На аэродром, товарищ комкор?

— С чего ты взял?

— Да так… слухи…

— Отставить бабкины сплетни!

Изолятор временного содержания Особого отдела СЗФ, Ленинград

В комнате для допросов было накурено так, что не справлялась вентиляция. Следователю пришлось даже приоткрыть форточку, которая тут же уперлась в решетку, но все-таки морозный ленинградский воздух проникал внутрь.

Тот, кто по делу проходил, как человек, «выдающий себя за лейтенанта ВВ НКВД Егорова» с наслаждением вдыхал его. В камере ему такого удовольствия не полагалось. Там и форточки-то не было.

Теперь на нем была гимнастерка без знаков различия, лицо — бледное, но абсолютно спокойное. Не спокойствие фанатика или глупца, а холодная, выверенная выдержка профессионала,который знает цену риску и уже мысленно просчитал все варианты.

Напротив него сидел следователь особого отдела, капитан госбезопасности Ветров, и человек в штатском. А сбоку — «Грибник», отозванный из «командировки» до завершения дела. Грибник не задавал вопросов. Он курил, откинувшись на стуле, и наблюдал.

— Итак, гражданин, — Ветров постучал карандашом по папке. — Вы продолжаете настаивать, что действовали по заданию некоего «центра» внутри НКВД с целью сбора компромата на комкора Жукова?

— Да, — ответил «Егоров», ровным, без тени вызова или страха, голосом. — Я уже дал все показания. Контакты, явки. Ваши люди их уже, уверен, проверили и нашли пустые квартиры и «молчащие» телефоны. Потому что группа, которую я представляю, после провала моей миссии самораспустилась. Таков приказ.

— Очень удобно, — усмехнулся Ветров. — Призрачная контора, призрачные начальники. И вы — козел отпущения.

— Я — солдат, выполнявший приказ, который был невыполним в данных условиях, — поправил его «Егоров». — Комкор Жуков оказался… осторожнее, чем предполагалось. И его покровители — могущественнее.

Грибник выпустил струйку дыма. Говорил этот «Егоров» слишком гладко. И вместе с тем, слишком… по-советски. Типичная история о ведомственной грызне, о перестраховке, о сборе «характеристик» на выдвиженца.

Такие дела в архивах НКВД пылились пачками. И обычно на них ставили гриф «Прекратить за отсутствием состава преступления» и сдавали в архив. «Егорова» ждал бы трибунал, лагерь, откуда он вполне может уйти. Идеальная маскировка.

Вот только Грибника смущали мелочи. Та самая идеальная, без акцента, но какая-то обезличенная русская речь. Манера держать руки — ладони всегда на виду, пальцы чуть согнуты, как у человека, привыкшего к постоянной готовности.