Книга Жуков. Зимняя война, страница 126 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

И глаза. Слишком спокойный взгляд. Советский чекист в такой ситуации либо бушевал бы, ссылаясь на высоких покровителей, либо давил бы на жалость, валил все на тех, кто отдавал приказы. Этот же был как стерильный инструмент.

— Расскажите еще раз, — тихо сказал Грибник, впервые за все время обращаясь к арестованному, — о моменте вашего первого контакта с Вороновым. Как именно вы его вербовали?

«Егоров» повернул к нему голову. Их взгляды встретились.

— Я применил классическую схему вербовки. Он был уличен в хищениях,я предложил ему выбор, либо трибунал, либо сотрудничество с органами. Он выбрал сотрудничество.

— Какими словами? Дословно, насколько помните.

— Дословно — не помню. Кажется, я сказал: «Алексей Иванович, твоя судьба сейчас в твоих руках. Или ты становишься нашим помощником, или завтра твое дело пойдет по инстанциям. Выбирай».

— Странно, — Грибник притушил окурок. — А Воронов показал, что вербовали его вовсе не вы, а некто в штатском. Имя не подскажете?

На лице «Егорова» впервые дрогнула едва заметная мышца. Микроскопическая трещина в маске невозмутимости.

— Воронов был перепуган. Он мог запамятовать.

— Мог, — согласился Грибник. — А вы не запамятовали, в каком именно госпитале на Курсах младшего медперсонала проходили вашу легендированную практику в 1937 году?

— Я… плохо помню тот период. Было много госпиталей.

— Да, — кивнул Грибник. — И еще вопрос. Почему, когда возникла угроза провала, вы пошли на ликвидацию Воронова не сами, а через подставного человека? А вдруг он бы не стал стреляться?..

— Приказ был — разорвать цепь любой ценой и остаться в тени для продолжения работы. Личное устранение повышало шансы быть опознанным.

— Логично, — Грибник снова закурил. — Слишком логично. Как в учебнике. А в жизни, знаете ли, всегда есть доля импровизации, эмоций, страха. У вас — чистая, стерильная логика. Или как у очень хорошо подготовленного агента чужой разведки, который играет роль советского чекиста, выучив все правильные ответы.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Ветров замер, уставившись на «Егорова». Тот не дрогнул, но в его безразличном взгляде промелькнула тень — не страха, а холодного, почти что профессионального интереса, как у хирурга, столкнувшегося с неожиданным осложнением.

— Это серьезное обвинение, товарищ, — наконец сказал «Егоров». — Бездоказательное.

— О, доказательства найдутся, — мягко ответил Грибник. — Мы начнем не с ваших советских мифических «покровителей». Мы начнем с самого начала. С вашего детства. С каждой школы, каждого дома, где вы жили. Мы поднимем архивы, опросим соседей, если они, конечно, живы, в чем я не уверен. Мы будем копать медленно и методично. Не для трибунала. Для себя самих. Чтобы понять, кто вы. И если окажется, что под этой идеальной советской легендой — пустота, или, что хуже,чужая биография… тогда, гражданин как вас там, разговор у нас будет совсем другой. Не о ведомственных склоках. О шпионаже. Со всеми вытекающими.

Он встал, отряхивая пепел с колен.

— Подумайте над этим. У вас есть время. До завтра.

Грибник и Ветров вышли в коридор, оставив «Егорова» под присмотром часового.

— Вы думаете, он и вправду… немец? — тихо спросил Ветров, когда дверь закрылась.

— Не знаю, — честно ответил Грибник. — Но он — не наш. Наш бы уже начал называть фамилии, кивать на кого-нибудь из вышестоящих, торговаться. Этот же… он охраняет не себя. Он охраняет легенду. А за легенду так держатся только те, для кого она — последний и главный барьер между жизнью и смертью. И между нами и его настоящими хозяевами. Капитан, усильте охрану. И чтоб никто к нему без моего личного разрешения не приходил. Даже — врачи. И на допросы его не вызывайте.