Книга Жуков. Если завтра война, страница 18 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Они знали обо всем. И Берия, и Сталин. И их телеграммы обрисовывали ситуацию красноречивее пространных постановлений. Наркомвнудел — защищает того, кого считает своим человеком в РККА. А Хозяин… Хозяин — ждет результатов, ему неважно, какой ценой они достигнуты.

Я вышел на крыльцо монастыря. Рассвет только занимался. Где-то там, на западе, за сотни километров, немецкие дивизии готовились к войне. А здесь, в тылу, другая армия — армия бюрократов, карьеристов и тайных врагов — тоже готовилась к своему наступлению.

Я сел в поданную машину. Ну что ж, жизнь идет своим чередом. Я выскользнул из очередной, расставленной врагами, ловушки, а сколько их еще будет… Вот! Накликал… В ближайшем к дороге перелеске замелькали вспышки и раздался сухой треск, словно ломали хворост. Я расстегнул клапан кобуры.

— Пригнитесь, товарищ комкор! — крикнул водитель.

Схватив свой ППД, он вывалился из кабины и залег за правым колесом. Через миг я оказался рядом. Вовремя. Несколько пуль выбили фонтанчики снега все-то в паре шагов от моей правой ноги.

Мы с водилой открыли ответный огонь. Одна из фигурок, появившаяся на опушке, дернулась и завалилась в дренажную канаву. Остальные продолжали строчить из автоматов, идя на пролом.

Откуда-то сверху раздался тяжелый ритмичный грохот. Похоже, пулеметчик засел на крыше цеха. Несколько очередей скосили нападавших. И больше они не поднялись.

Когда стрельба стихла и люди Грибника прочесали район, выяснилось, что нападавшие были из местных. Банда националистов, которые пронюхали, что в бывшем сахарном заводе оказались высокопоставленные «красноперые».

Об этом рассказа единственный нападавший, которого удалось взять живым. Это был немолодой уже мужик, в глазах которого застыла застарелая ненависть.

— Везите его в Киев, — приказал я. — Там он расскажет и остальное.

— Ничого, — прохрипел тот. — Бандэра придэ парадок навидэ…

— Бандера? — удивился один из молодых бойцов Грибника. — Это что еще за хрен с горы?

* * *

Семнадцатое января, когда я вернулся в украинскую столицу, выдалось серым и мокрым. Снег в Киеве подтаял, обнажив бурый асфальт и почерневшие от сырости гранитные бордюры Крещатика.

Из окон моего кабинета на втором этаже штаба округа был виден сквер, где голые ветви каштанов, похожие на скрюченные пальцы, тянулись к низкому, свинцовому небу.

Докладная записка Тимошенко ушла в Москву с особым курьером неделю назад. Копия — в руки Берии, как и было обещано. Ответа пока не было, но это и к лучшему.

Молчание могло означать, что документ не был отправлен в корзину, а изучается. Или, что более вероятно, вызывает яростные споры в тиши кабинетов на Старой площади и в наркоматах.

Мне же нужно было действовать, не дожидаясь резолюций. Право на эксперимент, выторгованное в ночном разговоре с наркомвнуделом, было моим главным козырем. Его нельзя было тратить впустую.

План, спрятанный в несгораемом шкафу, начинал обретать плоть. Я уже провел ряд совещаний, разогнав несколько особо ретивых снабженцев, привыкших работать по старинке.

В войска пошли первые приказы, ломающие шаблонмирного времени. В частности — об усилении ночных занятий, о приоритете полевой выучки над строевой, о создании в каждой дивизии учебных групп истребителей танков.

Дверь в кабинет открылась без стука.