Книга Товарищи ученые, страница 40 – Петр Алмазный, Всеволод Советский

К Владимиру Высоцкому в кругах советской интеллигенции 70-х годов отношение сложилось чуть ли не как к полубогу. Определялось это, конечно, тем необычным статусом, в котором оказался артист: на грани официальной «звезды» кино и театра и чего-то контркультурного, с оттенком протеста. Государственная идеология в ту эпоху в глазах образованных людей воспринималась с иронией, и модной сделалась атмосфера полуподполья, что ли. Ненаказуемого форса своей независимостью. В закрытых научных городках — типа нашей «Сызрани-7» — эта осторожная, с оглядкой бравада была особенно безопасной. Власти на аккуратное вольнодумство интеллектуалов смотрели сквозь пальцы: пусть тешатся, лишь бы результат давали… Конечно, до определенного предела. Перегибать палку не позволилибы. Ну и, скажем правду, советские ученые мужи и дамы отлично смекали, что можно, что нельзя. За буйки не заплывали.

И самым явным символом этого дозволенного выпендрежа, до линии буйков, стали бард Высоцкий и писатели-фантасты братья Стругацкие. «Слушаю Высоцкого», «читаю Стругацких», «был на спектакле на Таганке»… — совершенно четкий маркер. Такие заявы сразу показывали, что слушатель, зритель, читатель — своего поля ягода, из круга «возьмемся за руки, друзья». Свободомыслящий интеллигент.

Кстати говоря, наряду с ходившими по рукам магнитофонными записями Высоцкого, в том же кругу пользовались популярностью, хотя и меньшей, песни совсем уж подпольных Аркадия Северного и Бориса Чернорубашкина. Первый — сочинитель-любитель, совершенно никакого музыкального или артистического образования не имевший, тем не менее, бренчавший на гитаре и распевавший приблатненные песенки. Фигура загадочная, какая-то призрачная — толком никто не знал, есть ли такой, нет ли. Единственное проявление на поверхности бытия — непрофессиональные звукозаписи плохого качества и смутно-почтительные слухи. О, это сам Аркаша Северный, талант!.. И больше ничего внятного о нем рассказчик сообщить не мог. Чаще всего в ход шли некие легенды: сидел… на Колыме золото мыл… Магадан, Ванинский порт… из лагеря бежал, опять сел… Все это был простительный вздор в рамках брутального советского фольклора. На самом деле Аркадий Звездин (псевдоним «Северный» ему придумал ловкий проходимец Рудольф Фукс, теневой жук тогдашнего шоу-бизнеса) жил вполне безбедной жизнью столичной богемы. Правда, бухал как из пушки и скитался без своего угла по друзьям — но все это сугубо добровольно, не по нужде, а потому, что самому так хотелось.

Что касается Чернорубашкина (у этого псевдоним был простой до глупости — Рубашкин), то он иностранец, потомок русских эмигрантов времен Гражданской войны. Жил в Австрии, пел сентиментальную кабацко-цыганскую дребедень. Кто-то из наших туристов или дипломатов записал на пленку ряд его песен, переправил контрабандой в Советский Союз. И взлетело! Политики тут вроде бы никакой не было, но жителям позднего СССР уже далекая от них Российская империя зачастую мерещилась миром высокой утонченной культуры, дворянских балов, кавалергардов, корнетов, юнкеров и прочими хрустами французскихбулок. И вот эти самые розовые сказки о потерянной царской Атлантиде каким-то боком отзывались в пении Рубашкина — что обеспечило тому подпольный успех.