Книга Гасконец. Том 2. Париж, страница 72 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Не доезжая немного до Вестминстерского аббатства, де Порто выдал нам неизвестно где купленные бенедиктинские робы. Мы быстро переоделись, спрятали лошадок во дворе какого-то не слишком знатного горожанина. Тот бы похож на бандита, но Исаак передал ему пару золотых испанских дублонов и сказал на испанском:

— Я дам больше, когда вернусь.

Мужчина с улыбкой закивал. Мы, уже переодетые в бенедиктинцев, приблизились к Часовне Святой Марии. Точнее, мы приблизились к одной из выдающихся частей монструозного аббатства, а уже через минуту, де Порто объяснил мне, что вот эта конкретная часть и есть Часовня.

— И что нам с того? — не понял я.

— Пока ты ворковал с гугеноткой, мой дорогой друг, я уже обо всём договорился, — рассмеялся де Порто.

Арман и Анри только пожали плечами. Мы подошли к одной из небольших и практически незаметных дверей, скрывающихся в теле Часовни. Де Порто дважды постучал. Ему открыли практически сразу же. Бенедиктинец, ничем не отличающийсяот нас, осторожно выскользнул за дверь и прикрыл её за собой.

— Боюсь, вы слишком рано, — прошептал он на французском.

В руках де Порто мелькнула ещё одна золотая монета. Правда уже не испанская. Он держал в ладони луидор. Бенедиктинец быстро схватил золотой, спрятал его где-то в складках своей робы, а потом зашептал:

— Да нет же, вам правда нужно побродить где-то ещё минут тридцать.

— Что такого могло случиться, — нетерпеливо спросил Исаак. Мы переглянулись с Анри д'Арамитцем.

— Брат, лучше и впрямь немного пройтись, — сказал я. Де Порто вздохнул.

— Что-то серьёзное? — спросил он у бенедиктинца. Тот кивнул.

— Ну для чего мне лгать вам, — ответил он. — Возвращайтесь через полчаса.

Мы уже собирались уходить, но незаметная дверь часовни снова отворилась. На пороге стоял мужчина, одетый в чёрное, но с белым воротником. На его голове была высокая чёрная шляпа, на поясе висели шпага и пистолет. Нахмурив кустистые брови, он рявкнул что-то бенедиктинцу.

В своей прошлой жизни, я неплохо знал английский. А вот в моём теле — теле Шарля Ожье де Батса — нужных нейронных связей не оказалось. Я попытался сосредоточиться, вспомнить хотя бы слово, и тут же моя голова взорвалась от боли. Я схватился за виски.

Мужчина в чёрном обратился ко мне. Чем сильнее я пытался вслушиваться, тем больнее мне было. Хуже того, никто из трёх мушкетёров так ему и не ответил. Тогда бенедиктинец начал что-то тихо и испуганно лепетать. Человек в чёрном снова на него рявкнул и тот заткнулся. Боль пронзала голову тысячей маленьких иголок.

Мужчина снова задал мне какой-то вопрос. Я промычал что-то среднее между всеми известными мне согласными звуками. Тогда человек в чёрном усмехнулся и вытащил из ножен шпагу.

Мужчина сделал шаг мне навстречу, и я в последний раз, волевым усилием, сжал мысль в голове. Именно так, я не сжал пальцами виски, я попытался поймать и удержать одну единственную мысль. Мне пришлось сконцентрировать всю свою ментальную силу для того, чтобы вспомнить то, чего сам Шарль Ожье де Батс помнить никак не мог.

Подняв взгляд на мужчину на чистом английском, я сказал:

— Сэр, просим прощения, но мои друзья дали обед молчания, а я не расслышал вас сразу.

— Как так? Что значит, не расслышал меня сразу?

Я только покачал головой и поклонился мужчине, а затем отступил на шаг назад.