Книга Гасконец. Том 3. Москва, страница 42 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

— Это Корф. Я разок виделся с ним, ещё до Фландрии.

— Корф?

— Командир этих имперцев, — кивнул де Порто.

Я тогда понял, почему враг всё-таки дрогнул и сбежал.

— Ну, помолимся за него потом.

Я выглянул с зубца. Стрельцы и ратники были уже на многих стенах. Мы смогли перебить большую часть немцев Корфа и занять Королевский вал. Это наверняка помогло нашим основным силам, поскольку отступление так и не протрубили. Наоборот, несмотря на обваленную в одном месте стену, штурм становился всё яростнее.

Отбить последний зубец было уже совсем не сложно. Боевой дух защитников крепости уже был ниже плинтуса. От немецких полков остались только единицы, которые легко сдавались вплен.

Когда весь Королевский вал уже был в наших руках, стрельцы уже спустились со стены и открыли Копытинские ворота. Вражеская кавалерия не успела их остановить и теперь в крепость на полном ходу влетела наша.

Началась яростная рубка, в которой мы уже не успели принять участие. Поляки были опрокинуты и смяты ещё до того, как мы спустились со стены. Всё что было после этого — методичная и ожесточенная зачистка.

Наши мстили врагу за убитых на стене товарищей. Враг понимал, что пощады не будет и лишь малая горсточка сможет спастись. К чести Алексея Михайловича, он сразу же принял капитуляцию. Разумеется, тех золотых условий, что Царь предлагал в начале осады, поляки могли не ждать. Никто бы уже не отпустил их домой, с оружием и лошадьми.

Пленных оказалось больше полутора тысяч. Это, наверное, хорошо. Позже, Алмаз сказал мне, что крепость защищало около трёх с половиной тысяч человек. Большая часть пленных была ранена. Царь велел собрать полевой госпиталь, или как бы его там не называли в XVII веке. Суть одна: раненых сложили в старой казарме, приставили к ним цирюльников и священников.

Вечером после конца осады, когда большая суеты уже улеглась, я подошёл к Алмазу. Он был на полевой кухне. Не кашеварил, конечно же, но с интересом наблюдал за пленным поварёнком.

— Представляешь, запасы у них хорошие были. Мальчишка Алексею Михайловичу бигос делает, — усмехнулся в усы царский дипломат.

— Не боитесь, что отравит? — спросил я. Поварёнок вздрогнул.

— Нет, нет, вы что, пан мушкетёр, — запричитал он. Алмаз только рассмеялся.

— Не боюсь, я же здесь.

— Я хотел бы поговорить с вами о моей встрече с…

— А будешь отвлекать меня, мальчонка может и мышьяка присыпать.

— Да нет у меня мышьяка! — поварёнок чуть было не заплакал. Алмаз похлопал его по плечу, совсем по-отечески.

Я уходить не стал. Тогда глава Посольского приказа смерил меня доброжелательным взглядом и указал рукой на один из больших деревянных столов. Те стояли прямо посреди внутреннего двора, окружая полевую кухню. За столом уже сидело двое. Мужчина одетый по европейской моде и ещё один стрелецкий голова. Я подошёл к ним и подмёл пол шляпой.

— Мы не были представлены, — сказал я по-русски. — Шевалье Шарль д’Артаньян.

Стрелец поднялся на ноги и протянул мне руку.

— Матвеев,значит, — улыбнулся мужчина с густой окладистой бородой. — Артамон Сергеевич.

— Приятно познакомиться, — мы обменялись рукопожатиями.

Мужчина, одетый по европейской моде, поднялся на ноги. Он тоже взмахнул шляпой и сказал по-французски:

— Александер Лесли оф Крихи оф Охинтул, — с гордостью произнёс он. — Добро пожаловать, шевалье.