Книга Гасконец. Том 3. Москва, страница 94 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Меня остановил первый же конный разъезд. Двое поляков с аркебузами и саблями зашли мне с боков и обнажили оружие. Один из них спросил на своём языке:

— Кто таков, и чего тебе здесь надо?

— Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д’Артаньян.

— Чего⁈

— Французский наёмник. Еду к вельможному пану, воеводе Мазовецкого.

— Зачем?

— По делу, что приключилось с нами в Орше, — ответил я. — Так ему и передайте.

— Не станем мы ничего передавать! — бросил мне второй поляк. — Поворачивай назад, пока голова на плечах.

Мне очень не хотелось вступать в схватку с потенциальным союзником. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Паны, ну чего вы горячитесь. Тут душа человека спасается.

— Что ты опять несёшь!

— Друг мой хочет католичество принять. А воевода его от смерти спас, под Оршей. Соображаешь?

Всадники переглянулись.

— В крестные его просить едешь?

— Ну тут как воевода решит, — уклончиво ответил я.

— А не врёшь?

— Если вру, меня ж ваш воевода на кол и посадит, — я усмехнулся. Поляки в голос рассмеялись.

— Это как пить дать, посадит. С него станется. Поезжай, проводим.

Так, с почетным конвоем я и добрался до лагеря. Меня встретили не слишком доброжелательно. Все вокруг были какими-то хмурыми и как будто уже понимали, что мира между Речью Посполитой и Русским Царством не будет. Но всё же, мне позволили добраться до палатки, принадлежащей Мазовецкому. Сам воевода сидел рядом с ней, за небольшим столом и читал какую-то грамоту. Завидев меня, он сразу же свернул её и убрал за пазуху. Я спешился.

— Вельможный пан, как я рад вас снова видеть, — с улыбкой произнёс я. Разве что руки для объятий не раскинул.

— Тебя кто пустил, рожа ты наёмническая? — взревел Мазовецкий.

— Всадники, как только услышали, какие вести я везу, — мне стоило некоторых усилий сохранять улыбку на лице.

Я всё время повторял себе: чтобы ты сам о себе не думал, начнёшь драку, из лагеря живым не выберешься.

— Что за вести? — спросил воевода.

— Если я правильно помню традиции, нам лучше в палатку пройти.

— Зачем ещё?

— От сглаза.

Я вынул из седельной сумки бутылку. Глаза воеводы расширились, он и по форме узнал, что я привёз. Покачав головой, он сказал:

— Выбрось из головы это, шевалье.

— Уже лучше, чем рожа наёмническая, — ответил я. — Воевода, я не отниму у вас много времени. Речь идёт о спасении души моего друга.

— Неужели он надумал… — воевода сразу же замолчал.

Я кивнул. Тогда вельможный план тяжело вздохнул и повёл меня в свою палатку. Там он выгнал всех слуг и положил руку на пояс. Опасно близко от его сабли. Я приподнял одну бровь, вместо того, чтобы спрашивать: «неужели мы вот так собрались разговаривать?». Но воевода Мазовецкий стоял с каменным лицом и просто сказал:

— Задумал что дурное, я тебя мигом зарублю.

Я ничего не ответил и развернул плащ. Протянул воеводе водку. Тот не стал принимать её сразу, и тогда я сказал:

— Я убедил своего друга принять католичество. Анри хочет жениться на вашей дочери и…

— А с чего мне кровиночку за наёмника отдавать⁈ — взревел воевода. Думаю, его услышали во всём лагере. Может и до Яна Казимира долетело.

— Он королевский мушкетёр, пан, — ответил я таким спокойным тоном, на какой вообще был способен. Учитывая обстоятельства.

— Да хоть бы он Папе Римскому калоши чистил, какое мне дело! Он у вас там королевский мушкетёр! А сюда он прибыл, как наёмник! Который наших людей с пищали бил!