Книга Шурик 1970. Том 2, страница 105 – Петр Алмазный, Юрий Манов

Кравцов широко улыбнулся, совершенно перестав походить на Кощея.

— Тогда, считайте, шины у вас в кармане. Ну что, еще по кружечке и посидим на свежем воздухе, покормим уток?

— А вы часто здесь бываете, — спросил я Кравцова, кормившего уток булочной мякотью.

— По возможности, когда позволяет время. Вы знаете, Александр, я ведь из послевоенного поколения. Мало кто про вспоминает, но в Москве после войны было голодно. Карточки отменили, но легче не стало. И я постоянно хотел жрать. Не есть, а именно жрать. Организм рос, организм требовал. Нас у матери трое было. Ее зарплата —слезы, отец — без вести еще в сорок первом… Я и в школу ходил, потому что там завтраки давали. Хлеб с маслом и сладкий чай. Даже во сне я был голодный. Однажды мы с приятелем, таким же голодушником, договорились поймать на прудах утку, зажарить и сожрать. Тут не было так уютно, но в коммерческом ресторане часто гуляли военные с дамами, и они иногда кормили уток. Бросали им хлеб. И один пьяненький майор однажды уронил в воду большой такой калач. Огромный, румяный. Сейчас таких не пекут. Мы с другом нашли жердину и калач этот достали. Честно поделили и сожрали. Ничего вкуснее я в жизни не ел, хоть калач тот и подмок. До сих пор вкус тот вспоминаю. После уроков мы с другом приходили сюда, словно надеялись на еще один упавший калач. И на первую стипендию на рабфаке я купил десяток калачей, принес домой, угостить братьев. Чтобы честно было. И еще купил себе штаны. Один дядька на дому из армейских галифе перешивал. А то старые были заплата на заплате.

— А утку так и не добыли? — спросил я.

— Не добыли. Людно слишком было и милиционер дежурил. Милиции тогда боялись. Что ж, рад был повидаться.

Кравцов посмотрел на часы, сунул мне булку в руку, поблагодарил за беседу. Пообещал, что «нужные бумажки» военному министру мне подготовят, и уехал на службу на подъехавшей «Волге». Я остался в одиночестве с булкой в руке. Что-то после пивка потянуло на жор, тем более, я без завтрака. Я поделился мякотью с утками, но большей частью булку съел сам. Собрался уже уходить, когда в ушах зазвучала знакомая мелодия. Я обернулся и офигел. По Чистопрудному вышагивала знакомая мне троица.

Бывалый был наряжен в строгий темный костюм и даже галстук. Трус — в светлом костюме и при шляпе, на замотанный бинтами голове. На Балбесе была брезентовая куртка и почему-то жилетка аварийной газовой службы. Что совершенно не мешало Балбесу подкатывать к симпатичным девушкам, украшавшим собою бульвар. Впрочем, без особого успеха.

Я зажмурился и почему-то вспомнил известную троицу с Патриарших. Бывалый в костюме вполне мог сойти за Воланда, Балбес с его повадками был похож на Коровьева, Трус вполне мог сыграть кота, только мелкого и хромого, ибо лапа… рука была еще на лангетке. И голова замотана бинтом.

Троица меня не заметила и прошествовала мимо к дверям пивнушки.

С чего бы это?

Едва успел я прийти домой и разуться в коридоре, как позвонил Дуб.

— Ну, Тимофеев, ты даешь. Нахвалился, подарков наобещал, а сам в родных пенатах и носа не кажет.

Возразить было нечего. Действительно, хвалился и обещал. Поклялся завтра приехать точно!

Утром Зина удивила. Вскочила ни свет, ни заря и сварила вполне приличный кофе. Сама! И даже плиту не залила. Принесла мне чашку прямо в постель, похвалилась, что у них сегодня примерка костюмов для новой постановки, а вечером — первая репетиция для нового выпуска кабачка. Так что будет поздно. Отругала меня за то, что такая красивая женщина вынуждена добираться на работу на метро, и потребовала вернуть Букашку.