Книга После развода. Отголоски любви, страница 29 – Катя Лебедева

Это не может быть он.

Это невозможно.

— Саша?.. — наконец вырывается у меня хриплый шепот, больше похожий на стон. — Что ты здесь делаешь? — голос предательски дрожит, выдавая весь ужас и смятение, которые клокочут внутри.

Он медленно, словно давая мне время осознать происходящее, выпрямляется и делает шаг вперед, и качает головой. В его глазах, обычно таких холодных и уверенных, мелькает что-то новое, незнакомое. Не расчетливость, а какая-то усталая, глубокая опустошенность.

Это сбивает с толку, заставляет внутренне сжаться.

— Я развелся, Мила. Ее больше нет, — говорит тихо, но мне от этого не легче. Он точно меня добьет после Раевского. — Она не готова быть матерью и вести хозяйство. Мне такая овца не нужна. А сыну не нужна такая мать.

Я смотрю на него, стараясь осознать сказанное, втиснуть эту чудовищную информацию в свое сознание, перевести весь этот пафос на простой реальный язык.

Она ушла.

Бросила его.

Бросила своего собственного ребенка.

Ирония судьбы настолько злая и нелепая, что хочется закричать или захохотать в истерике.

Грудь сжимает от противоречивых чувств, жгучей жалости к тому маленькому мальчику игорького, ядовитого торжества по поводу краха его «идеальной» жизни.

— Что?.. — это все, что могу выжать из себя, не выдавая своего настроения.

— Моему сыну нужна мать, Мила, — продолжает он тихо, с непоколебимым, привычным упрямством. Бывший муж пристально смотрит, пытаясь прощупать мою броню. — Настоящая. Сильная. Которая знает, что это такое. Которая умеет любить по-настоящему, без условий. Он маленький, он напуган, он нуждается в заботе. В настоящей семье, — он делает паузу, и следующая фраза звучит как приговор. — Мой сын нуждается в тебе.

Он делает еще один шаг, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами до минимума. От него пахнет дорогим парфюмом и холодным ветром.

Воздух вокруг будто наэлектризовывается, гудит в ушах.

— Я считаю, что ты на эту роль подходишь идеально.

Мила

Я смотрю на него, на это знакомое, но вдруг чужое лицо, и мозг отказывается складывать услышанное в единую картину. Это настолько нелепо, так выходит за границы всякого здравого смысла, что истерический смех сам просится наружу.

— Не очень удачная шутка, Саша, — говорю дрожащим голосом. — Прямо в твоем стиле. Превосходный розыгрыш. Ты всегда умел удивлять, но это… это уже слишком. Решил пощекотать мне нервы спустя столько лет? Что ж, поздравляю, получилось. Ты достиг цели. Можешь ехать обратно к своей… ой, прости, я забыла, она же тебя бросила.

Он не улыбается. В его глазах нет и тени насмешки или игры, лишь непробиваемая, ледяная серьезность.

— Я не шучу, Мила. Я никогда не был так серьезен. Я приехал за тобой. И за Златой, конечно. Вы обе мне нужны. Мы возвращаемся домой, в наш дом, и все наконец-то встает на свои места. Ты будешь прекрасной матерью моему сыну, дашь ему то, чего он был лишен, а я… я буду делать то, что умею лучше всего, обеспечивать семью, давать вам все необходимое. Мы продолжаем нашу жизнь с того места, где ее так грубо прервали.

В груди перехватывает. Он говорит это с такой уверенностью, с такой непоколебимой, почти фанатичной верой в то, что это единственно возможный и правильный вариант, что у меня кружится голова. Он не просто предлагает это, он констатирует факт, как нечто уже решенное и не подлежащее обсуждению.