Книга После развода не нужно возвращать, страница 56 – Катя Лебедева

— Я понимаю, — это не просто слово, это капитуляция и начало чего-то нового, страшного и неизбежного. — Теперь я действительно понимаю.

Я осторожно кладу свою руку поверх его. Его пальцы слабо, но уверенно сжимаются в ответ, и это крошечное, почти невесомое движение значит для меня сейчас больше, чем все его громкие слова, ультиматумы. Это мост, перекинутый через годы обиды.

— Знаешь… — начинаю, глядя на наши сцепленные руки, на эту хрупкую связь, — Ты тогда в кафе говорил… что хочешь, чтобы мыпогуляли. Как раньше. Просто так, без всей этой суеты вокруг. Без скандалов и предательств.

Он смотрит на меня, не отрываясь, и в его запавших глазах, помимо боли, появляется что-то похожее на ту самую, давно забытую надежду, которая заставляет мое сердце сжиматься от щемящей жалости и чего-то еще, того, что я боялась в себе признать.

— Вот когда ты поправишься… когда тебя выпишут… — делаю глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится в груди от смеси страха и чего-то нового, хрупкого и такого желанного, что дух захватывает. — Мы действительно. Вдвоем. Если ты еще… не передумал, конечно.

В его глазах вспыхивает тот самый огонь, который я не видела все это время, который я думала, потух навсегда. Он медленно, преодолевая боль, поднимает мою руку к своим губам и прикасается к моим костяшкам теплым, сухим поцелуем. Это прикосновение обжигает, как раскаленное железо, оставляя на коже след навсегда.

— Я никогда не передумаю, — хрипло говорит, и его глаза, полные старой любви, говорят то же самое. — Никогда, Ева.

В этот момент, словно по злому умыслу, не давая мне ничего ему ответить, дверь в палату открывается, и на пороге, врываясь в наше хрупкое уединение, появляются следователи, или как их правильно называют.

— Глеб Саржинский? — обращается к Глебу женщина, показывая удостоверение с гербом, который кажется сейчас печатью несчастья. — Мы из полиции. Нам нужно взять у вас показания по факту дорожно-транспортного происшествия.

Ева

Три недели. Всего три недели, а мир перевернулся с ног на голову и медленно, по крупицам, собирается заново.

Солнце пробивается сквозь густую листву старых осенних кленов, раскидывая по асфальтовым дорожкам причудливые тени. Воздух в парке пьянит а.

Я иду рядом с Глебом, который почти полностью восстановился, и его присутствие больше не режет душу как нож, оно стало тихим, почти привычным. Впереди нас, словно яркий мотылек, порхает Алиса, подпрыгивая на каждом шаге. В одной руке у нее огромное розовое облако сахарной ваты, в другой надувной шарик-единорог, гордо взирающий на мир с высоты своего надутого величия.

— Смотрите, смотрите! — оборачивается она к нам, заглушая своим голосом весь шумный мир парка. — Я как единорог! Я могу летать!

Она подбегает к следующему киоску и, задрав голову, тычет пальцем в огромное колесо обозрения, что лениво и величаво вращается в лазурном небе.

— Мамочка, папа, можно на него? Пожалуйста! Мы же никогда все вместе не катались!

Мой взгляд непроизвольно скользит к Глебу. Движения его чуть скованны, он инстинктивно бережет ребра, ведь лучше месяц потерпеть, чем схватить рецидив и увеличить это время восстановления, но в его глазах, когда они останавливаются на дочери, нет и тени той изматывающей усталости, что была в больничной палате. В них лишь умиротворение, похожее на тихую гавань после долгого шторма.