Книга Измена. Осколки нас, страница 37 – Татьяна Тэя

С утра внезапно просыпаюсь от звука открывающейся двери и дребезжащей телеги с завтраком.

— Сколько времени? — сквозь полуприкрытые векиспрашиваю у соседей.

— Восемь, — весело отвечает рыжая девушка. — Завтракать будешь?

— Ага.

Чувствую себя страшно голодной. Сажусь на кровати, опираясь на одеревеневшую руку, в которую всю ночь что-то лилось.

В палате нас пятеро. За столом сидят трое, одна осталась лежать, отвернувшись лицом к стене. Как позже узнаю, она потеряла ребёнка, и просто пытается справиться с ситуацией, что довольно-таки сложно на дородовом отделении в палате со всё ещё беременными соседками. Почему не переведут таких бедняжек в отдельную комнату? Это что, особый вид садизма?

У каждой из нас свои проблемы: у меня вот токсикоз, у кого-то давление, у рыжей улыбчивой девушки отёки.

— У меня, блин, не ноги, а копытца поросёнка, — весело резюмирует.

— Хорошо, что хоть кто-то умеет иронизировать над своим состоянием.

— Да я здесь уже шестой раз, — гладит живот, срок у неё приличный, — меня уже все в отделении знают. Как домой сюда езжу. Вернее, на дачу. Отдыхаю от своих.

На завтрак я набрасываюсь. Думала кусок в горло не полезет, но проснулся дикий аппетит. Это ведь хороший знак, да? Овсяная каша на воде кажется мне удивительно вкусной, а простой батон с маслом чуть ли не нежнейшим пирожным. Девушки угощают печеньем и яблоками, так что я, не моргнув и глазом, закидываю еду в себя. Потом мучаюсь совестью, как бы не навредить страдавшему прошлые сутки желудку.

Дверь распахивается, в палату заглядывает пожилая женщина.

— Кто Семёнова?

— Я? — взмахиваю рукой.

— А почему вопросительно? — начинает улыбаться, а потом подзывает к себе.

Когда подхожу, протягивает мобильный телефон. Мой… а это значит… Это значит, что Глеб рядом.

По спине пробегает озноб.

Никаких ведь шансов нет, что он не узнал о моей беременности, приехав в роддом?

Я ведь сама собиралась сказать, а теперь лишилась такой возможности.

Какая у него реакция? Что он думает?

Вчера вон в связи с Генной обвинял, не напрямую, но намекал. Вдруг скажет, что ребёнок не от него? Да нет, Глеб не станет.

Или станет?

Я ведь мужа своего совсем не знаю.

Сердце стучит быстрее, стоит вспомнить про маленькую девочку. В суете последних суток я как-то подзабыла про этот небольшой нюанс.

Ведь так и не придумала, как завести о внебрачном ребёнке разговор, не сдав

Лику. Так что придётсяеё упомянуть. Глеб не станет её увольнять, если что, вступлюсь сама.

— Твой просил сразу ему позвонить, — хлопает меня по руке женщина.

— Я почему-то в этом и не сомневалась, — бормочу, думая, где найти спокойное место, чтобы поговорить с Глебом.

Выхожу в коридор. Он длинный, с поворотом. Двери палат приоткрыты. Сюда доносятся голоса и стук ложек о тарелки. Скоро начнётся обход. Бросаю взгляд на пост, где на стойке лежит стопка карт для врачей.

Иду по коридору, осматриваюсь, за поворотом обнаруживаю боковой проход, заканчивающийся окном. Возле него кушетка на двоих. Присаживаюсь и долго смотрю на чёрный экран, прежде чем разблокировать телефон и дать дозвон мужу.

Долго не дышу, зная, что Глеб ответит сразу, и точно: на первом же гудке поднимает трубку.

— Милая моя Мила, как ты? — начинает очень ласково, и я выдыхаю.

А чего ожидала? Ругани и упрёков, подозрительных обвинений? Это же Глеб.