Книга В плену нашей тайны, страница 127 – Ники Сью

— Что вы…

— Ты дрожишь, милая, — прошептала Анна. Ее тонкие прохладные пальцы дотронулись до моих волос, медленно опускаясь к лопаткам. Я перестала понимать, что происходит, но почему-то не могла оттолкнуть мать Яна. В ее объятиях становилось спокойней, словно за хмурыми тучами мелькнул просвет.

— Простите меня, пожалуйста, — мой голос дрогнул, по щекам покатились слезы.

— Я еще не в том состоянии, чтобы кого-то успокаивать, поэтому прекращай. А мой сын, он и подавно не сможет тебя утешить.

— Простите, правда, я…

— Ева, — госпожа Вишневская подняла голову, отдаляя меня на расстоянии вытянутых рук. В ее глазах не было злости или ненависти, только тепло. Я опешила, однако не могла перестать смотреть на Анну. Ян был очень похож на мать: тот же нос, форма губ, только у него они более пухленькие. И эта теплота… она окутывала, подобно теплому шарфу в морозную зиму.

— Я не хотела, чтобы так получилось.Я думала, Ян рассказал всем мой секрет, предал меня, а я ведь… — я запнулась, нерешительно всматриваясь в глаза женщины напротив. Мне было страшно признаться в самом потаенном, раскрыть душу и сердце.

— Любила его? — продолжила вдруг за меня Анна. Такие простые слова выбили весь кислород из легких. Сердце сжалось, болезненно заныло, губы дрогнули. Эта запретная любовь так долго хранилась где-то внутри, тянулась к свету, но я старательно закидывала ее кирпичами, выстраивая надежную непроницаемую стену. А теперь мать Яна взяла и разрушила все, произнесла вслух мой самый большой секрет. Я опустила голову, руки упали по швам, словно бездушные нити. В глазах снова кольнуло, слезы рвались наружу, зачем только непонятно.

Мы обречены. Нас никогда не было и не будет. Я должно понять и принять эту проклятую реальность. Однако маленький огонек надежды всегда живет где-то в человеке, даже в минуты полной безысходности. Он жил и во мне, и также настойчиво не хотел верить в поражение перед судьбой.

— Ева, — голос Анны прозвучал очень тихо, но достаточно мягко. Она осторожно коснулась моего подбородка, вглядываясь в глаза, полные слез.

— Мне стыдно перед вами, но ваш сын ни в чем не виноват. Простите его, пожалуйста, — прошептала, не моргая. Я почти не дышала, ощущая, как накаляется воздух, между нами, и в то же время, становится нежным, словно шелковая ткань.

— Ты любишь моего сына? — спросила спустя почти минуту молчания Анна. С губ сорвался болезненный вздох, ведь я не просто любила Яна, за этот месяц разлуки поняла — я жила им, даже когда мы делали вид, будто ненавидим друг друга. Рядом с Вишневским я всегда становилась нормальной, обретала силу и веру в себя.

— Очень, — прошептала, не веря, что говорю это вслух.

— Я бы хотела увидеть, как вы держитесь за руки и улыбаетесь.

— Ч-что? Простите… — я открыла рот от удивления, сердце пропустило глухой удар.

— В своих ошибках мы можем винить только самих себя, — Анна отпустила руку, а затем отошла к дивану, изящно присаживаясь на край. Она улыбнулась, хотя улыбка получилась больно вымученной и грустной. Так улыбается люди, которые жалеют о многом, наверное, так улыбалась и я.

— Но ведь если бы не…

— Если корабль пошел ко дну, в этом вина капитана, а не его команды. Ты и мой сын… — Анназамолчала. Она положила ладони на колени, скрепляя пальцы в замок. Вздохнула, а потом вновь обратила свой взор в мою сторону. — Вы — чудо, которое было дано нам сверху. В моей жизни не было ничего прекрасней сына. Видеть его мрачным, выпивающим, изводящим себя — подобно пытке. Я никогда никого не винила, даже родного отца Яна. А уж вас и подобно винить не стану.