Онлайн книга «Щенки»
|
Холодно-холодно, и в груди болит, тут вдруг чувствую жар такой, что подумал – то уже мозги кипят, сейчас, короче, сознание буду терять. А там известно, какой финал. Да только что-то меня из грязной, холодной воды вытянуло, и я уцепился уже за снежную землю. Снег, думаю, и темное подмосковное небо в редких звездах, и дышать, дышать, дышать. Смотрю, а надо мной Арина стоит и истерически хохочет. Потом говорит: – Теперь мы квиты, шурави, ты спас меня, я спасла тебя. А я лежу, дышу, и ничего мне не надо больше на свете. Как же она смеялась. А рядом Тоня, тащит меня к огню – чтоб я, мокрый весь, обогрелся. Встал, говорю: – Нормально, не тяни. У огня мать моя сидела, голая совсем. Я увидел шрам от вскрытия. Длинный, некрасивый шрам – зачем аккуратно шить, раз в гроб класть. А начинался он там, где у нее при жизни родинка была, теперь, под распоротой и сшитой заново кожей, конечно, не видно ту родинку стало. А мать всегда говорила: вскрывать удобно будет, ведь ровно посередине родинка. Матьсидела у огня, не скрываясь от него, не боясь, подставляла тело теплу. Я плюхнулся рядом, подвинулся поближе – сушиться. Вот такая картина маслом: сидим мы с Тоней, любовнички, и мать моя голая, вскрытая и зашитая, у огня греется, и Аринка у края болота стоит – совершенно неподвижно – и смеется, сумасошлатая. А мать больше сумасошлатой не выглядела. Сидит, молчит. Я говорю: – Я б тоже разделся, но это совсем уж какое-то порно получается. А костер ее лицо вдруг почти что живым сделал. – Ну что, что скажешь мне, мать? Она облизнула губы синюшным языком, потом повернулась ко мне и сказала: – Мне надоело делать зло. Ну может мне надоесть делать зло? Тоня прижалась ко мне сильнее, а мать сказала: – Я устала, я больше не хочу. И в этот момент она, ну, выглядела ровно такой же несчастной, как та маленькая девочка, плачущая в сарае, та моя маленькая мать, которую я видел во сне. – И что? – сказал я. – Теперь взять тебя и простить? – Делай что хочешь. Твоя жизнь – тебе ее жить. Сигареты все вымокли. Хотел закурить, а нечего. Мать протянула руки к огню, так близко, что ладони должно было жечь – не жгло. Она сказала: – Я устала ненавидеть. Я больше не хочу никого ненавидеть. – Похвально. И что теперь? Арине силу передала? А как же ж ребенок? – Я устала, – повторила она. Тоня вдруг сказала: – Катерина, вы же так этого хотели. Прожить жизнь заново. Она сказала: – Все забыть и прожить жизнь заново. – Вы хотели сохранить свою колдовскую силу. Быть самой сильной – еще очень долго. Мать только повторила: – Все забыть и прожить жизнь заново. С тоской повторила. Я смотрел на это тело: мертвое тело, когда-то подарившее мне жизнь. Я жалел ее. Может даже не столько ее, сколько жалел, что все у нее вот именно так сложилось. – Все забыть, – сказала мать. И больше она не сказала ничего, просто сидела у огня, и я сидел, и моя Тоня. А потом я как-то вдруг взгляд отвел, и она просто исчезла. Никого там не было, и следов не осталось, словно она привиделась мне. А Арина все так же стояла у края болота, все так же смеялась, и была, кстати, такая же рыжая, как моя мать, только куда красивее, чем мамка даже в самые лучшие годы. Я крикнул: – Арин! Она развернулась ко мне каким-то механическим образом, как кукла на ниточках, и я понял, что заговорит не она. Хитрый, смелый и самый сильный сказал: |