Книга Щенки, страница 174 – Дария Беляева

Утром восемнадцатого числа мы сидели на крыльце огороженного высоким забором дома на Истре.

Мы курили одну сигарету, передавая ее по очереди – возвращаться внутрь не хотелось, да и не надо было.

Антон сказал:

– Я же собирался замки поменять. Откуда я знал, что ты приедешь?

– Мне черт сказал.

– Понятно. Все проебано. Я решил, что должен сделать что-то значимое. Честное.

Я сказал:

– Боялся, что ты себя убьешь.

– Я ж не идиот. Я жить не хотел. Это правда. Когда узнал, что она сбежала. Но, если жизнь все равно не дорога – лучше сделать что-нибудь в этом духе.

Антон передал мне сигарету, и я затянулся. Антон сказал:

– Я бы и еще раз так сделал. Должен быть порядок. И зло должно быть наказано.

– А ты? – спросил я.

– И я, – сказал Антон. – Скрываться не буду. Пускай посадят. Я, в конце концов, тоже должен быть наказан. Все должны быть наказаны.

Юрка обхватил голову руками.

– Пиздец!

Я передал ему сигарету, он нервно затянулся.

– Мне нужно уехать, – сказал Юрка, глядя на светлеющее небо. – Да, уехать. Как можно скорее и дальше. Меня прикончат! Мне пиздец!

От стоического спокойствия Антона к Юркиным лютым нервам. Потом, чуть помолчав, Юрка добавил:

– Но я, пожалуй, женюсь на Анжеле.

– Она оценит.

Анжела Саприкина станет наконец Анжелой Фоминой, и будет таким образом хоть одно хорошее последствие у этой Юркиной истории.

– Нет, – сказал Юрка. – Даже так. Мы с ней еще и повенчаемся.

– Хорошее дело, – сказал Антон. – Значит, никогда не расстанетесь.

– На свадьбу-то пригласишь?

– Думаю, она состоится где-нибудь в Греции. Но поглядим.

– А ты? – спросил Антон.

Я пожал плечами.

– У меня как раз все отлично. Ну, если за это вот все дело не загребут. Если б не ваши печали – я был бы полностью счастливым человеком.

Юрка сказал:

– Я мог бы вернуться, если б руководство сменилось. Если бы все как-нибудь устроить, чтоб опять все переменилось.

Антон сказал:

– Я ни о чем не жалею. Я поступил правильно, избавил мир от плохих людей.

Я подумал: хитрый, смелый и самый сильный.

Я имею в виду, надо признать – это было смело со стороны Антона. Стремно, но смело.

Юрка, собственно, погорел на своей хитрости, потому что хитрость это не то чтобы гарантия успеха, а? Протупить, когда хитришь, даже еще легче.

Ну а я – все еще самый сильный, хоть и не самый умный.

Антон сказал:

– Надо уходить. Совсем светло.

– Да, – сказал Юрка. – Надо бы.

Но мы еще посидели, глядя на то, как небо меняет свой цвет. У каждого в голове – свои насекомые, и этого уже не исправишь, это карты, которые выдала жизнь, и с которых придется делать ход, так или иначе.

Насмотрелись на небо, потом сели во взятый Антоном в прокате темно-синий «Фольксваген Пассат» и поехали в Москву.

Пока мы ехали, снег пошел – мягкий, пушистый. Как-то, не сговариваясь, поехали ко мне. Я не знал, каким образом все у нас сложится, а потому и с братьями расставаться не хотел.

Подумал, побудем еще вместе – не так оно часто и бывает. А как дальше, так этого вообще не узнать, все люди под Богом ходят.

Ну вот, потому и хорошо посидеть вместе.

Я имею в виду, семья – это источник кошмара, источник унылой бытовухи, но и источник тепла, которого порой больше нигде не найти, и ведь как-то это все умещается, совмещается.

Я вспомнил, что сегодня Крещенский Сочельник – последний день святок.

Согласно нашенским древним традициям ряженые снимут маски, потеряют в смелости черти, перестанут предсказывать будущее зеркала, и все вновь станет нормально – почти.

И назавтра, на Крещение, все обернется чистым, безупречно холодным и белым.

Мы зашли в квартиру, я махнул братьям, мол, идите на кухню, и тихонько пошел к Тоне.

Я хотел попросить ее сделать нам тех вкусных блинов – вроде бы Крещенским Сочельником принято есть блины, это мне почему-то вспомнилось.

Я слышал, как братья тихонько переговариваются на кухне, голоса слышал – но слова не разбирал. Хотелось, чтоб так было всегда, хорошее утро. Но я знал, что все это хрупче тонкого стеклышка, и скоро закончится. И единственная надежда в том, что закончится – но не навсегда. Повторится еще однажды.

Я сказал:

– Тонь, там такая ситуация вышла, это охренеть что такое.

Тоня, казалось, спала, накрывшись одеялом. Но я-то знал, что без меня она не может спать, может только быть мертвой. Я подумал, она обиделась, не хочет встречать.

Я сел рядом с ней, и вдруг ощутил тепло – живое, нежное, человечье тепло.

Тоня и была живой, сопела себе, и глаза двигались под веками. Я залюбовался на нее и уже ничего не стал говорить, не стал будить.

И думаю: вот правда, охренеть вышла вся ситуация. Все, что случилось с тех пор, как я вернулся домой после долгого-долгогопутешествия – вышло очень-очень странным.

Думаю, может, это все приснилось мне. Говорю ж, не поверишь. Я б и сам себе не поверил.