Книга Щенки, страница 18 – Дария Беляева

Анжела, впрочем, продержалась долго, может, за счет особенной своей пустоголовости.

Юрка как-то долго топтался, словно бы и ехать не хотел. Помню снег на его ботинках дорогих, липкий. От снега дорогие ботинки становятся как дешевые, а дешевые – вообще как говно. Юрка мерз. Мы-то в берцах с Антохой были. А Юрка надел чего покрасивее, подороже. Нос его стал красным. Антон подтолкнул его в спину:

– Простудишься.

Как в детстве. Только домой возвращаться не надо было – надо было лезть в дорогую машину и ехать хоронить мать.

– Давай-давай, – сказал Антон. – Ты полезай уже в тачку. Трогаться пора.

Я прошептал Юрке:

– Трогаться пора, да, только вон Антоха тронулся уже, да?

Что-то вдруг мне понятно стало, что Юрке тяжелее нашего.

Ехали недалеко, а церковка на Митинке такая маленькая, снежно-белая, с темными куполами и большим, жизнеутверждающим крестом.

Ну, народу немного было – большего и не надо. Я увидел церковку из машины – и как-то мгновенно понял снова, что я в России, как будто только что во Внуково приземлился.

Анжела ткнула меня локтем в бок.

– Вить, а Вить, а Виктор это по-латинскипобедитель.

Я сказал:

– Ну да. Победитель по жизни.

– Поэтому ты воин.

Я сказал:

– Ну, из Афгана ушли, из Чечни ушли, и даже бедняжка Мобуту в сентябре дубу дал.

Я помолчал, а потом добавил:

– Но знаешь, что я думаю? В войне главное не победа – главное участие.

И я засмеялся, и я так смеялся, что Толик отвернулся от нас и забормотал себе под нос некое критическое замечание. А я смеялся и смеялся, пока Антон не сказал:

– У меня с собой феназепам. Как раз на этот случай взял.

Я отсмеялся, вытер влажные глаза.

– Вы не понимаете. Это самая смешная шутка, потому что она болезненная. Как все реально смешные шутки.

Анжела погладила меня по плечу.

– А знаешь, – сказала она. – Анжелика значит «ангельская». Меня вот мама Ликой называет.

Вышли, а небо пасмурное было, и ветер такой холодный дул.

Анжела сказала:

– Юрочка, а ты думал когда-нибудь, что снег – это дождь, только замерзший? Значит, у нас, как в Тае, есть сезон дождей.

– Ну да, – сказал Юрка и кивнул ребятам, вылезшим из сопровождающей бэхи. – Выгружайте.

Жена брата моего стояла у церкви – все чин по чину, юбка длинная, пальто черное, платок повязан – но девица в сапогах на высоких-высоких каблуках. Антон подошел к ней, взял за локоть, привлек к себе, что-то прошептал. Она кивнула.

– Как зовут-то? – крикнул я.

– Арина, – сказала Анжела. – А он тебе не сказал?

– Не сказал, – ответил я. – Мне вообще Юрка написал, что женился Антоха. Приколись, скотство какое?

– Она красивая, – сказала Анжела и облизала губы, стянув с них краску языком – рот стал как зацелованный, и Анжела принялась рыться в сумочке. – Только злая.

– Да?

– О да!

Антон потянул Арину к нам, она уперлась на пару секунд, а потом все-таки застучала каблуками по расчищенному асфальту.

– С характером дамочка, – сказал мне Юрка. – Осторожней с ней.

– Добро.

Подошла она к нам, на меня и не взглянула. Спросила, когда обряд будет.

– Таинство, – сказал Юрка. – Не обряд, а таинство.

Явно не нравилась она ему. У Арины было точеное, резкое, стервозное лицо – и кошачьи, грешные зеленые глаза. Роковая женщина, конечно. Из-под платка выбивалась рыжая прядь – и я опять подумал о волосах матери моей.

Антон ее не выпускал, и мне вспомнились строчки из письма Юркиного: «А на Лужковом мосту повесили они замок, но, я думаю, он б на шею ей замок хотел повесить».