Книга Щенки, страница 24 – Дария Беляева

– Никого мать не любила в целом мире, она даже себя не любила. Зато мы другие люди вообще.

– Другие?

– Другие. Я с тобой, Юрка, я с тобой.

Ну, подумал, перед одним братом облажался, зато другого утешил. Всего в мире серединка на пополамку.

В общем, ушли мы оттуда не в пять, а в одиннадцать. Ну, Антоха с Ариной на колесах, Юрка с Анжелой на разных машинах поедут – это я так из их разговора понял – а я – на своих двоих.

Антон сказал мне тихо:

– Забери ее. Нельзя ее оставлять одну.

– Еще скажи, что там теперь надо поселиться?

– В этом клоповнике? Даже тебе там не место. Забери ее, как сказал, и езжай домой.

– Ладно, капитан.

– Не будешь артачиться?

Я покачал головой. Мне было стыдно.

– Ты как провинившийся пес, – сказал Антон. – Мне не нравится.

– Тебе что-нибудь нравится?

– Я люблю смотреть телевизор.

– Довольно искренний ответ.

Юрка окликнул нас.

– Я звякну еще завтра!

– Звони!

– Вить, ты у отца?

– Ну да.

В общем, распрощались. Остался я один у неоновой вывески «Прованс».

В сауне так и не попарились, короче. От «Тушинской» до «Выхино» не больше часа ехать, но пока доберешься до метро в такую метель, пара империй рухнет и возродится заново, вот я и думал: надо побыстрее управиться, чтоб под закрытие не попасть. На другой конец Москвы пилить было неохота, но и проводить еще одну чудную ночку у мамки – тем более.

Помню, в подъезде пьяная муть накатила такая, что едва ключом в замке царапал. Ввалился в квартиру, крикнул:

– Дорогая, я дома!

Потом подумал: может, причудилось вчера?Но вдруг она вышла в коридор, странно хромая, переломанная, с кровавой головой. Я почесал затылок.

– Увезу тебя отсюда, – сказал я. – Вряд ли тебе тут нравилось.

Она смотрела на меня настороженно.

– Пошли, – сказал я. – Нам пора.

Я прошел в комнату, взял для нее пальто потеплее – словно что-то вообще могло ее согреть. Мамка у нас скорее тощая, но не мелкая. А девица в ее пальто просто утонула. Я напялил на нее шапку и стал застегивать пальто.

– Нелепая ты какая чебурашка, – сказал я.

Она стояла неподвижно, но словно была готова к нападению, затем опять странно заскулила.

– Не ругайся, – сказал я, пытаясь сосредоточиться на пуговицах. – Я тебя заберу.

Она нахмурилась – вышло очень мило. Теперь не было видно ни дыры в голове, ни костей. Нормальная девчонка.

Я сказал:

– Ты – мое наследство.

Да, про девицу мою. Собственно, в одежде матери моей выглядела она совсем нелепцем, и шапка все время сползала ей на глаза.

Я взял ее за руку и потянул к двери, она не сопротивлялась.

Я сказал:

– Еще понравлюсь тебе. Вот увидишь. Хочешь, буду о тебе заботиться?

Она поднесла бледную руку к губам и принялась грызть ногти. Вообще, водилась за ней такая привычка.

Я запер дверь, сказал:

– Не грызи ногти, они ж не отрастут у тебя.

Взял ее за руку и повел вниз. Рука, знаешь, такой холодной была – зимой оно неприятно. Но ничего. Все равно я ее не отпускал. Боялся, что она сбежит. Или что – она ненастоящая.

Пока шли к остановке, я ей рассказывал, как дело прошло.

– Схоронили ее, все, вроде как, кончилось. Ну, теперь формальности всякие остались. Но, знаешь, камень с плеч.

Она не ответила мне, но почему-то мне показалось, что деваха со мной не согласилась. Я думал, раз она мертвая, может, и заколдованная какая. Может, у нее двенадцать братьев, и ей нужно молчать, покуда она не свяжет из крапивы двенадцать рубах. А сезон как раз был не крапивный.