Книга Красная тетрадь, страница 138 – Дария Беляева

– Боря? – спросил я.

– Тише, все спят.

Он сидел на коленях перед моей кроватью. Я огляделся: и правда, все спали. Лунный свет лился в комнату, но в остальном ночь была еще глубокой и темной.

– Зачем ты меня разбудил?

– Испугался. Ты опять дергался.

– Да?

– Так точно.

Из-за лунного света волосы Бори казались светлее, чем были на самом деле, и весь он стал каким-то незнакомым.

– Зачем ты меня разбудил? – спросил я снова.

– Ты что, уже потек? Ты это уже спрашивал.

– Да? Не помню. Боря, а почему ты меня все время достаешь?

– Потому, что ты «мудак».

Он помолчал, потом сказал:

– И потому, что такой вот я человек, а ты слабак.

– Нехорошо обижать слабых, – сказал я. Мысли плыли странно, и мне казалось, что Боря меня жалеет.

– Доволен теперь? – спросил я. – Ты лучше меня.

Боря сказал:

– Нет, не доволен я «ни хуя».

Он так и сидел у моей кровати. Я сказал:

– Тебе холодно.

– «Ни хуя», – повторил он.

– Не ругайся, пожалуйста.

Боря сказал:

– Такая лажа конченная это все.

Я протянул руку и прикоснулся к его лбу.

– Ты простудился.

– Да нет же. Я уже не простужусь никогда, наверное.

– Не знаю, – сказал я.

Мы оба замолчали. Я не вполне ясно понимал, что происходит, и в чем, собственно, заключается проблема. А Боря не вполне ясно давал мне это понять. Я сказал:

– Я тревожусь.

Боря сказал:

– Ну, ясен «хуй».

– Но не понимаю, почему.

– Потому, что крыша у тебя подтекает, вот почему. Надо быть мужиком. Встречать удары судьбы, и всякая такая херня. Для мужика это обязательно – удары судьбы, всех похоронить, смерть, смерть, смерть. Мужики любят смерть.

– Мне кажется, нет.

– Но это правда. И червивые люди любят смерть. Мы любим смерть и ее не боимся. Так мой батя говорит.

– Все думают, я боюсь смерти, – сказал я. – Но смерти я не боюсь.

– Ну и правильно. Хоть в чем-то ты мужик. А чего боишься?

– Не быть полезным, – сказал я.

– Мужик ничего не должен бояться.

– Тогда зачем ты спросил?

– Просто так. На самом деле мне неинтересно.

– Понятно, – сказал я. – Я буду спать дальше.

Я закрыл глаза, но Боря щелкнул меня по носу.

– Что?

– Ты какой-то странный. Пиши в свою книжечку.

Он толкнул меня к стене, лег рядом, достал из тумбочки мою красную тетрадь, ручку и фонарик.

– На.

– Я не хочу ничего писать.

– Пиши, я сказал. Я не уйду, пока ты не напишешь.

Он помолчал, а потом сказал:

– Все будет хорошо, больше не будет у тебя сегодня приступов.

Я почему-то ему поверил.

Теперь я думаю, что написать о ночном припадке действительно было полезно. Мысли от того, что мне пришлось писать, хорошо разогнались, и я больше не чувствую себя потерянным.

Ладно, ладно, крошка политрук, тоже напишу что-нибудь такое личное-личное в твою идиотскую тетрадочку. Может, это тебя, калечного, развлечет, что ты думаешь об этом?

Помнишь процедуры с кошмарами, всю вот эту бесконечную хуйню со снами и прочим всем? Да помнишь ты точно, лох педальный. Насмотрелся небось ужасов на всю оставшуюся жизнь.

Что у тебя там было? Мамочка отобрала томик Маркса? Ты встретился с Мальчишом-Плохишом, но не смог вздернуть его, су́ку, на суку́?

Ладно, по серьезу, на хуй твой глубокий внутренний мир, мне это малоинтересно.

Поговорим про меня.

Я люблю всякое кино, софиты, камеры и прочее. Когда тебя снимают на камеру, ты сразу супербожество. И в то же время твое лицо никогда уже не будет выглядеть лучше, чем в кино, завидуют они, актеры, наверное, себе сами.