Книга Ловец акул, страница 100 – Дария Беляева

Я побежал на кухню, принялся звонить Сеньке Жбану, телефон его пылал у меня под веками страшным, библейским, блин, огнем. Сеньке Жбану я еще не звонил. Его молодчики, каждый раз разные, возили мне товар и забирали деньги, передавали приветы от Жбана, но эти приветы в ответном чувстве не нуждались.

Сеня Жбан сказал не звонить ему без веской причины, но какая там причина вообще весче смерти? Бывает такая? Я не знаю.

— Але! — крикнул я. — Тут у меня балбес один откинулся!

Сеня Жбан рявкнул:

— Ты время видел вообще?

— Не видел! Трупешник я видел!

А ведь надо было еще сказать его друзьям. Или не надо? Истерику еще замутят мне тут.

— Ну и? Я тебе сказал мне по мелочам не звонить! Не? Ты не понял меня, что ли? Ты что такойтрудный?

— Куда девать-то его? — спросил я, опешив от такого цинизма.

— Куда девать, куда девать, — сказал Жбан, я услышал в трубке щелчок зажигалки. — Да я без понятия, бля. Ну, дома только не оставляй и все. Вынеси, что ли, куда-нибудь. Ну, в подъезд там.

Тут Сеня Жбан неожиданно проникся ко мне жалостью.

— Ты переживаешь, что ль? Не переживай. У меня все схвачено в ментуре, ну окочурился и окочурился, он же сам. Мало ли торчков на белом свете? Так и запишут. А к тебе никто не придет.

— Ты ебанутый, что ли? Умер парень!

Жбан вздохнул.

— Да не истери ты, как баба! Возьми крепких пацанов, ну, более или менее, и вынеси его уже! Все, не еби мне мозг! Как баба, ей Богу!

И Сеня Жбан повесил трубку. А я чего от него ожидал? Что он меня, как родной отец приголубит. Я впервые почувствовал, насколько я в самом деле один, насколько у меня никого в этом мире нет.

Я закурил, и опять настойчиво полезли в голову мысли о том, что вот я сигареточку смолю, а в это время Ленчика, с которым мы вчера болтали, в мире уже нет. Время для него не идет. Закончилось. Вышло. А его, быть может, уже ищут родители. Дали ему такое имя, значит, что, партию, Владимира Ильича, больше сына любили? Или наоборот, так им хотелось своим счастьем с партией поделиться?

На кухню тихонько прошлепал Олежка со своими гнойничками, попил из-под крана.

— Э! — сказал я. Олежка повернулся и кротко взглянул на меня.

Я сказал:

— Парень там умер.

— А, — ответил Олежка неторопливо. — Я видел.

Он почесался, шмыгнул носом и пошел готовить себе утреннюю дозу. Я принялся биться головой об стол, не очень-то сильно, но чтоб подотпустило. Олежка сказал:

— Да успокойся, Вась.

— Да как мне успокоиться?!

— Да нормально, как все. Нечего из этого трагедию делать.

Вот угар-то. Никто так и не врубился, что это была трагедия Ленчика и его родителей, его семьи, это была трагедия его друзей. Говорю же, под толщей воды в море безразличия, к нам едва-едва доходили сигналы из мира нормальных людей.

Я вызвонил Антошу Герыча. Он ко мне захаживал, иногда раскумаренный героином и просто потусоваться, иногда на мели и за ханкой. Мы с ним крепко сдружились, и я не мог представить себе, чтобы Антоша меня кинул. Он и не кинул. Сказал:

— Люди спят вообще-то еще, если ты не знаешь.

— Брат, помогай, там парень коньки отдал!

И, в отличие ото всех остальных, Антоша сказал:

— Беда, — а потом он сказал. — Сейчас приеду.

Не то, чтобы он был менее черствый, скорее уж Антоша Герыч повел себя, как человек дела и славный друг. Я встретил его дрожащий, не то от того, что утром не проставился, не то от нервов. Антоша сказал: